Зато потом мы чуть не умерли со смеху. Вот была дуэль! Такого удара, какой нанес Димке Федор Большое Ухо, пожалуй, не сумел бы сделать ни один из трех мушкетеров.
Смех – смехом, а есть было нечего, и нам, как и многим другим, вставшим на Тропу, стала грозить голодная смерть. Я перемерил чашкой остатки муки – всего четыре чашки! О лепешках теперь нечего и мечтать.
– А если подмешать в муку тертой сосновой коры? – предложил Димка. – Наши предки во время голода, говорят, из тертой коры даже пироги пекли.
– Ну вот еще! – проворчал Левка. – Лучше мы будем есть акриды и дикий мед. – И принялся рассказать, что жил когда-то один пророк, который очутился в пустыне совсем без еды. И, представьте, не умер от голода, а прожил там, как король, и даже поправился на три килограмма. Чудак, оказалось, питался только акридами, то есть саранчой, и диким медом.
– Если хотите знать, – заключил Левка, – саранча и дикий мед – самая святая пища.
– Ты эти бабушкины сказки брось! – рассердился Димка. – Святая пища! Я предлагаю разделить остаток муки на троих и готовить каждому отдельно.
– Это не дело, Дубленая Кожа! Мы не хищники с Клондайка, чтобы рвать друг другу глотки из-за лишнего куска. Делить ничего не будем: все у нас должно быть общее. Из этой муки будем пока варить похлебку, а там что-нибудь придумаем.
Я успокаивал ребят, а сам едва держался на ногах. С самого утра меня знобило, болела голова, но я крепился, сколько мог. Теперь мне стало совсем нехорошо, и я вынужден был лечь на нашу постель.
– Мне что-то нездоровится, Дубленая Кожа, – сказал я, кутаясь в одеяло и стуча зубами от озноба. – Дай мне аспирину из аптечки да подбрось дров в костер.
Димка разжег посредине хижины такой огонь, что казалось, все вокруг сейчас вспыхнет, а я не мог согреться. Меня трясло все сильнее, и я почти не в состоянии был говорить.
– Ты, наверное, простыл вчера на Выжиге, – сказал Димка, – и теперь у тебя грипп.
Но я-то знал, что это не грипп. У меня началась золотая лихорадка.
Я поманил глазами Димку и, когда он наклонился надо мной, высказал ему свою последнюю волю:
– Мое дело плохо, Дубленая Кожа, и, может быть, ты слышишь мои последние слова. Слушай же внимательно. Ты был мне хорошим другом, Дубленая Кожа… Помнишь, как я срезался по арифметике и тебе дали записку, чтобы ты отнес ее моей матери? Ты ее не отдал маме, а выбросил, чтобы скрыть все следы. И часто ты выручал меня, потому что всегда был настоящим другом. А теперь моя песенка спета, Дубленая Кожа.
Мне стало так жаль себя, что горло у меня перехватило и стало стыдно перед товарищами за свою слабость. Я вспомнил, как разговаривал в свой предсмертный час Мэйсон с Мэйлмутом Кидом, и продолжал:
– И напрасно ты говоришь мне о гриппе, Дубленая Кожа, меня не обманешь. У меня – золотая лихорадка. И вы около меня не задерживайтесь… Это ни к чему, а вам надо идти искать золото. Это ваш долг… Вы не имеете права жертвовать им ради меня. Помните, что танки для Красной Армии дороже Молокоеда.
Димка начал что-то говорить, но у меня в глазах пошли зеленые и красные круги, и я ничего не услышал.
Когда я очнулся, Димка с Левкой все еще сидели на нарах и смотрели на меня.
У Левки на глазах были слезы, и он всхлипывал, совсем как маленький.
– Ты что плачешь, Левка? – спросил я и сам удивился тому, что у меня появился голос. – Мне уже лучше, и скоро я встану вместе с вами на Тропу.
Ребята дали мне еще аспирину, потом согрели кофе. Левка сам сбегал с кружкой в речку и плеснул холодной воды в котелок, чтобы осела гуща.
– Я же вам приказал, чтобы вы оставили меня здесь и уходили…
– Нет, Молокоед, – возразил Димка, – это было бы не по-товарищески. Ведь мы советские люди, а не сыны волка из Калифорнии или с Аляски.
– Но я же вам приказал, и вы должны были выполнить приказ командира.
– Приказ, конечно, есть приказ. Но не забывай, Молокоед, советские бойцы не бросают командиров на поле боя.
Димкины слова мне понравились. Я бы тоже никогда не бросил Димку или Левку одного умирать в чьей-то хижине.
Весь день ребята так и просидели около меня. Левка, хотя и обжора, не позволил Димке даже прикоснуться к муке:
– Это – Молокоеду! Мы здоровые, а его надо поддержать.
И они легли спать голодные.
Утром мне стало лучше. Я попросил Левку достать книгу профессора Жвачкина "Полезные и вредные растения" и пойти в лес организовать что-нибудь для обеда.
Пока Большое Ухо бродил по лесу, мы развели костер и поставили на огонь мучную похлебку. Котелок уже кипел, а Левки все не было.
– Левка! – кричал Димка, и во всех концах долины протяжно стонало: "а-а", "а-а".
– Место, действительно, проклятое, – смеялся Димка. – Не то черти кругом засели, не то лешие.
Левка прибежал испуганный и, оглядываясь на лес, спросил шепотом:
– Вы слышали? Они как гайкались вон там, в лесу…
– Кто?
– Не знаю… Их много-много… И чего они гайкали: ловили, что ль, кого?
– Тебя, труса, ловили, – расхохотались мы, и, чтобы наш интендант не боялся ходить в лес на заготовки, Димка крикнул, приставив ладони рупором ко рту: – Э-ге-ге-гей!
– Е-е-ей, – откликнулись скалы на том берегу.
– Эй-эй-эй! – донеслось из леса.
А потом это "эй" послышалось уже где-то совсем далеко.
– Вот так штука! – удивился Левка. – А я чуть от страха не умер. Бежал так, что почти все корешки растерял.
Книга профессора Жвачкина мало помогла нашему интенданту. Сырые древесные корни и свежая сосновая хвоя – вот и все, что он принес.
– А хвою зачем? – спросил я.
– Чтобы цингой не заболеть. Зелень, она, знаешь, полезная. Об этом и Жвачкин пишет.
– Вот мы тебя и будем хвоей кормить, – мрачно рассмеялся Димка. – Тебе ее сварить или в сыром виде есть будешь?
Левка выложил свои коренья.
– Вот это березовые, – говорил он. – Березка совсем молоденькая была. Вот это черемуховые. А это даже и сам не знаю, от какого дерева – не то ольха, не то еще что, но не должно быть, чтобы вредное.
Я выбросил всю эту "еду" и сказал:
– Придется питаться мокасинами и ремешками. На Клондайке, когда у людей еды не было, они всегда варили мокасины и ремни.
Мы искрошили на мелкие кусочки Муркин ошейник, отрезали по порядочному куску от своих мокасин и высыпали все это в мучной отвар.
А пока варился мокасиновый суп, я взял у Левки книгу профессора Жвачкина и стал читать.
Профессор писал, что к числу полезных растений относятся картофель, капуста, лук, редька, хрен, салат, морковь, а также большинство злаков, как-то: пшеница, ячмень, рожь и другие. Но – тут же предупреждал он – и полезные растения могут стать в определенных условиях вредными. Так, например, картошка, если она сгнила, может стать вредной и, наоборот, если гнилую картошку перегнать на спирт, она будет полезной.
Я подумал: кто же издал это сочинение профессора Жвачкина? Посмотрел на обложку, а на ней написано: "Сельхозгиз". Вот здорово! Такой книги, действительно, недостает нашим колхозникам: только из нее они, наверно, узнают, что капуста, лук и пшеница – полезные растения.
– Посмотри, Молокоед, – сказал Левка, – может быть, уже сварилась собачья упряжь?
Ну разве можно так выражаться?
Я бросил на Левку уничтожающий взгляд и продолжал изучать труд профессора Жвачкина. Дальше профессор писал, что вредных растений, как таковых, вообще не существует (ешь что попало! – В. М.), что вредными люди называют по невежеству своему такие растения, которые на самом деле очень полезны: например, белена, крушина, волчья ягода.
"Ну, – подумал я, – товарищ Жвачкин определенно белены объелся", – и кинул его "труд" в костер.
Мокасины и Муркин ошейник варились так долго, что мы не выдержали и стали есть их, макая в соль. Но мокасиновый суп пришлось вылить – от него за версту несло собакой.
Конечно, мокасины были не еда, но не мы первые, не мы последние. Питались же ими старожилы Клондайка, а мы чем хуже? Джек Лондон еще в 1899 году писал, что когда человек уезжает в дальние края, он должен забыть все старые привычки и обзавестись новыми. Если раньше ты ел мясо, привыкай есть сыромятную кожу. И чем скорее это сделаешь, тем лучше, – иначе тебе будет плохо.
Мы с Димкой ко всему привыкли, а вот Левка?