А молния сверкнула так ярко, гром ударил так близко! Ребята схватили рюкзаки, стеснились в кучку, ожидая наших распоряжений.
Витя Большой выступил вперед:
– При дожде ковбои делают из одеял палатки. Сперва забивают два больших кола, потом по диагонали…
– Уйди ты со своими ковбоями! – перебила его Люся. – Товарищи, за мной, бегом! – скомандовала она.
И все помчались за ней в темноту, к невидимым елкам.
Побежал и я, побежала и Магдалина Харитоновна. Витя Большой начал было пригибать толстые ветки, да тут грянул такой удар, что он все побросал и заторопился нас догонять.
Все уселись под густыми черными елками, закутавшись в одеяла, плотно прижавшись друг к другу. Я с тоской вспоминал наши уютные шалаши с мягкими хвойными матрацами. Гром ударял так оглушительно, будто небо раскалывалось на отдельные глыбы, громовые взрывы следовали один за другим. Но гроза была сухая, без дождя; только ветер поднялся холодный, порывистый;, деревья тревожно качались и скрипели. Яркие вспышки молний поминутно освещали черный лес и настороженные ребячьи фигуры.
Сперва все сидели молча, только близнецы опять поссорились – чьей курточкой накрыть дрожавшую Галю. В конце концов они помирились: один пожертвовал курточку Гале, другой – Соне.
Дождь все не начинался, упало только несколько крупных капель.
– Володя, сюда! – позвала Люся. – Сфотографируй нас при свете молнии.
– Володечка, где же ты? – крикнула Магдалина Харитоновна.
Володя не откликался. Где же он? Куда пропал Индюшонок?
– Володька! – закричали мальчики.
– Да вот он!
Его обнаружили при очередной вспышке молнии. Он спрятался с головой под одеяло и громко стучал зубами.
– Володя, что с тобой?
– Я, я… я домой хочу! – Голос у Володи был такой же плаксивый, как у Сони в прошлом году, когда она разбила куклу.
Все дружно захохотали. Володька – такой хвастун и вдруг грозы испугался.
– Эх, ты! Стыдно! – набросилась на него Люся. – А еще хочешь быть кинооператором! Кинооператоры – настоящие изыскатели: они залезают к тиграм в клетки, фотографируют в тайге медведей, на воде крокодилов…
Гроза стала удаляться. Молнии блистали все реже, ветер стихал.
– А знаете что? – весело воскликнула Люся и вскочила. – Дождя не будет. Идемте в наши милые шалаши, и скорее спать, спать!
Глава пятая
Начинается многотрудный день!
Есть в армии словечко, которое не слишком любят солдаты, особенно недавно призванные. Словечко это – «подъем». И любой старшина произносит его всегда с эдаким противным повышением голоса на три ноты, на звуке «ё-о-о».
– Подъе-о-ом! – закричала Люся по-старшински над самым моим ухом в пять часов утра.
Я высунул из-под одеяла нос, посмотрел: ребята шевелились, кое-кто тоже высовывал из-под одеяла то нос, то голые ноги и тут же прятал их обратно.
Ах, как не хочется вставать!
И плечу и ногам сразу сделалось так холодно, у меня затекла рука, покалывает в боку, я не выспался.
– Подъе-о-ом! – закричала еще раз Люся нарочно противным, гнусавым голосом. – Вставай, вставай скорее!
Она подбегала к одному, к другому, толкала в плечо, дергала за ногу, за косу…
– И понесло меня на эти изыскания! – кряхтел я, поворачиваясь на другой бок.
Я видел дивный сон. Мне только что приснился мой милый, идеально чистый врачебный кабинет. Я – в белом халате, в белой шапочке. Ребятишки испуганно и робко входят один за другим ко мне на прием. И в руках у меня не эта противная геологическая кувалда, а изящный никелированный медицинский молоточек невропатолога.
Я открыл глаза и вместо ослепительного потолка своего врачебного кабинета сквозь еловые маковки увидел небо – безоблачное, далекое, ни с чем не сравнимое в своей чистоте и синеве. Я тут же вскочил и оглянулся. Разве можно хныкать, когда утро такое чудесное! С реки поднимался тонкими струйками молочный пар.