Живо прыгай в вагон к арифметикам своим, – приказывает командир. – Это чья девчонка? Твоя! Что ж она у тебя без надзора под пулями бегает? Ну, быстро!
Выскакивают из бронемашины двое, скидывают с пути обломки. Броневик подают к моему вагону. Орудие в башне туда-сюда дуло водит, палит, аккуратненько немцам порции выдает. А тем временем бойцы толстой цепью прикручивают мой вагон к своему крюку.
– Живо давай, быстро! – приказывает командир, а голос у него громче пушки. – Поворачивайся, Ткаченко, не возись!
А я кричу из-под вагона:
– Клоков! Алеша! Давай сюда скорее. Отправляемся!
Не отвечает Клоков.
Побежал я, пригибаясь, к тому месту, где Алеша за насыпью отстреливался. Подбежал туда да и сам повалился на землю. Лежит мой Алексей, головой уткнулся в рельс, а с рельса на шпалу кровь сочится…
– Алеша, Алеша! – кричу. – Ты что, Алеша? Это я, слышишь? Гурыч это.
Командир из бронемашины зовет:
– Эй, кондуктор, как тебя там… Долго ты будешь? Я тебя ждать не собираюсь.
Я кричу:
– Товарищ командир! Помощника моего ранило, напарника… Подсобите, – прошу.
Подскочили два бойца, взяли Алешу на руки, а я ему голову пробитую поддерживаю. Подняли мы его в наш вагон, влезли и сами с Дашуткой. Загремела машина, тронулась, посыпались у нас учебники в вагоне, и пошел наш во всем мире невиданный поезд со станции. Впереди броневик, а за ним наш вагон.
Много я в своей жизни поездил, всю Россию проколесил, а таким манером еще сроду не ездил. Не приходилось. Гремит впереди бронемашина, несемся мы за ней. Прыгает вагон на стыках, шатает его из стороны в сторону, вот-вот с откоса вниз грохнется…
Но мне не до того. Я с Алешей бьюсь. Мне бойцы свой индивидуальный пакет дали, с марлей там, с ватой. Дашутка мне подсобляет, а у самой зубы стучат, хоть она их стиснуть старается и все норовит отвернуться, чтобы на кровь Алешину не глядеть.
– Ты уж подержись, Дашенька, – говорю,– не обмирай. Раз попали мы с тобой на войну, так тут "агу – не могу" позабудь. Не маленькая.
– Жалко мне очень, – говорит. – Вдруг если опасно!.. А? Дядя Гурыч?..
Забинтовали мы Алеше голову, как умели. Я ему подложил книжки, чтобы повыше было, тулуп подстелил. Молчит Алеша. Только, когда тряхнет вагон на стыке, стонет тихонечко. И как это его угораздило под пулю попасть, вот ведь горе какое!
– Клоков! Алешка!..– говорю ему я в самое ухо,– Довольно тебе, очухивайся. Это я, Гурыч. Ну как, легче тебе?
Открыл он глаза, посмотрел на меня и легонько губами двинул.
– Гурыч… Когда доедешь… скажи ребятам, как мы им везли…
– Да брось ты, Клоков! Мы с тобой, Алеша, вместе еще обучаться станем.
Не помню, чего уж я ему тогда говорил такое, но сам-то я вижу, что дело плохо. Совсем никуда дело. Не доехать Алексею. Тень уж ему на лицо заходит.
– Клоков,– говорю,– ты подержись, милый! Как же я без тебя-то, один? Ты это пойми. Быть этого не может. Ты слушай, Алеша… А, Алеша?
Захолодела его рука в моей. Приложился я ухом к груди, послушал сердце, шапку снял. Только колеса под полом стучат и отдаются в тихой груди Алешиной. Конец. Отмаялся. А Даша взглянула на меня и поняла все сразу. Отошла в дальний угол вагона, села там комочком, подхватила руками коленки и, слышу я, шепчет:
– Хороший был, всех лучше. Это он меня первый пустил.
Да я и сам думаю, несправедливо вышло. Помоложе он меня, жить бы ему да поживать. А вот пуля его выбрала.
– Ну, что же поделаешь, Дашенька, не всем помирать в очередь. Так уж вышло. А нам с тобой, видно, еще ехать положено.
Хотел ей еще что-то сказать, да и слов не нашел. Тут с броневика кричат мне:
– Эй, кондуктор, тормози!
Я выскочил на площадку, стал прикручивать тормоза, чтобы вагон не насел на ходу на бронедрезину. Загремели стрелки под колесами, влетели мы на станцию.