Потом говорить было уже больше не о чем. Надо было идти в море.
И вот капитаны – бывший и новый – пожали друг другу руки, потом подошел проститься моторист, потом один за другим матросы, а потом Коновалов сошел на пристань и стоял, пока бот разворачивался, и долго смотрел, как он уходит в море, как становится все меньше и меньше, как, наконец, скрывается за горизонтом.
И все пришедшие почтить бывшего капитана и проводить в первый рейс нового, старались не смотреть на Коновалова – мало ли, слеза сбежит у старика, так чтобы не видеть, – и долго смотрели вслед уходящему боту. И у Марьи Степановны морщилось лицо и текли слезы, и многие рыбацкие жены плакали. А потом, когда бот уже превратился в еле видную черную точку, председатель колхоза подошел к Фоме Тимофеевичу, взял его под руку, и они пошли с пристани, и за ними пошли все провожавшие, и только Фома остался на пристани, продолжая смотреть в исчезающую на горизонте черную точку.
Тогда я подошел к Фоме.
– Пошли, что ли, – сказал я, как будто ничего не случилось. – Ты хотел конструктор мой посмотреть, так возьми его совсем, и не на обмен, а так Фома повернулся ко мне, и я даже испугался, увидев его лицо. Такое оно было злое.
– Нужен мне твой конструктор! – сказал он. – Мама-то твоя все думает?
Я растерялся и сказал:
– Думает.
– Ну вот, когда она чего придумает, тогда придешь и скажешь. – Фома повернулся и пошел с пристани. Я стоял, глядя ему вслед.
– Фома, – крикнул я наконец, – что ты!
Он повернулся и зло посмотрел на меня.
– И всё, – сказал он и пошел, больше не оборачиваясь.
Тут на пристань ворвалась Валька. Она где-то играла с девчонками и, как всегда, выбрала подходящий момент для того, чтобы появиться.
– Фома, Даня, – радостно кричала она, – давайте пойдём камни искать или на гору влезем!
Она кинулась было к Фоме, но он так на неё посмотрел, что даже она опешила.
– Что это с ним, Даня? – спросила она.
Но тут я её как следует отчитал. Я объяснил ей, что она глупая и вздорная девчонка, вечно лезущая в мужские дела, что она всем надоела, что лучше бы она играла в куклы или прыгала через скакалку, чем соваться куда не следует. Словом, я ей столько наговорил, что она даже расплакалась. Тогда я махнул рукой и пошел, и она тащилась за мной, всхлипывая и вытирая слезы. Потом мне стало её, конечно, жалко, хотя я был зол до невозможности, не на неё зол, а вообще, а когда мне уж стало её жалко, так пришлось мне её утешать и уговаривать, и даже дошло до того, что я с отвращением играл с ней в пятнашки, как будто мне семь лет или я девчонка.
Дня два я бродил вокруг коноваловского дома. Фома Тимофеевич все больше сидел у открытого окна, покуривал трубочку и смотрел на море. Фома очень редко показывался из дому. Если была возможность, он делал вид, что не видит меня. А если уж я прямо попадался ему на глаза, он небрежно мне кивал и шел дальше, как будто мы были с ним еле знакомы.
Я очень скучал без Фомы. Пробовал играть с другими ребятами, но как-то с Фомой мы сразу сошлись, а с другими это не получалось. Я даже, к большой радости мамы, начал читать книжки. Но то ли мне не читалось, то ли книжки попадались неинтересные, – я начал с тоскою думать, что жизнь здесь, в становище, совсем уж не так хороша, как мне раньше казалось, и что хорошо было бы попасть обратно в Воронеж.