– Вас, Фома Тимофеевич, – с упреком сказала мама, – всё побережье знает, а вы говорите – развалина!
– Ладно, товарищ доктор, – хмуро сказал капитан, – конечно, тут хоть морским ветерком подышишь, а все-таки я вам скажу – обидно старику на этой калоше плавать.
В это время на палубу поднялся Скорняков.
– Ну, как у тебя, Фома Тимофеевич? – спросил он.
– Все в порядке, – сказал капитан, – к отходу готовы.
– Мотор наладили?
– Наладили, – сказал Фома Тимофеевич. – Жгутов целую ночь возился, ремонтировал. Опробовал под утро, говорит – хорошо работает.
– Если Жгутов будет себе позволять чего-нибудь, – сказал хмуро Скорняков, – ты мне сразу звони. Я ему такого пропишу, что он у меня запляшет!
– Может, исправится парень, – сдержанно сказал Коновалов.
– Хорошо бы, – кивнул головой Скорняков. – Механик он неплохой, не был бы болтуном и гулякой… Ну ладно. Восемь часов, вора вам отправляться. Между прочим, до Черного камня идите, не задерживаясь. Рассчитай так, чтобы к одиннадцати быть обязательно, а то во второй воловине дня прогноз на шторм. После трек часов обещают.
– Ну, – сказал Фома Тимофеевич, – если не к одиннадцати, так к двенадцати мы уж наверное будем в Черном камне. Сколько баллов обещают?
– До восьми, – сказал Скорняков.
– Ну что ж. Пока штормит, мы и расторгуемся. Рыбаки-то будут на берегу, В свободное время как раз хорошо книжку купить, почитать.
Мама, конечно, разволновалась. Мне за неё даже стыдно было. Она начала говорить, что, может быть, отложить рейс, что не опасно ли, то, сё. Ну, капитан бота и капитан порта ей объяснили, что все это, конечно, чепуха. В общем, наконец все уладилось, мама и Скорняков сошли на пристань, Фома Тимофеевич вызвал Степана, дал команду, застучал мотор, и, можете себе представить, мы наконец отошли от пристани. Глафира на минуту высунулась из люка, увидела море, охнула и скрылась опять. Степан стоял на руле. Пристань отошла назад, мама махала нам платком, громко пожелал нам счастья Скорняков, мотор ровно застучал, пристань становилась все меньше и меньше. Я думал, на пристани покажется Валя, думал – захочет все-таки проводить. Но Вали не было. Видно, она очень обиделась и хотела показать, что ей даже неинтересно смотреть на наше судно и на то, как мы уходим в плавание. Ну, и не надо. Нам и без неё было хорошо. Даже ещё и лучше.
Стучал мотор. Мы уходили, в море. Оказалось, что оно совсем не страшное. И следа боязни у меня не осталось, Кажется, за последнее время навидался я моря, но только сейчас, отойдя от берега, я по-настоящему понял, какое оно красивое. Небольшие волны ходили по морю, и от этого казалось, как будто бот двигается скачками. Приподнимется, рванется вперед, потом грудью навалится на воду, и вода плещет под ним, да так весело, так бодро плещет, что одно удовольствие слушать.
Все страхи отошли куда-то. Оно было совсем не страшное, море, оно было радостное и большое. Даже Глафира, кажется, перестала бояться. Она сперва неуверенно высунулась из люка, осмотрелась и сразу спряталась, потом высунулась ещё раз и уже пробыла подольше, а потом нерешительно поднялась на палубу. Степан стоял у штурвала. Он увидел Глафиру и улыбнулся ей, и она в ответ смущенно ему улыбнулась.
– Не страшно, Глаша? – спросил Степан.
– Стерплю, – ответила Глафира Может быть, ей было и страшно, но только и весело тоже. Больно уж хорошо было вокруг.
Фома Тимофеевич, попыхивая трубочкой, прогуливался по палубе взад и вперёд. Кажется, он забыл, что приходится ему вместо настоящего судна командовать какой-то плавучей лавочкой. Лавочка там или не лавочка, а кругом все равно океан, и от одного этого хорошо на душе. Я посмотрел назад и удивился. Кажется, совсем недавно мы отошли, а берег уже был далеко-далеко,: и домики стали маленькие, и даже скалы, на которые мы с Фомой лазили и с которых страшно было смотреть вниз, отсюда казались совсем невысокими… Мы шли от берега наискось. Берег удалялся от нас и в то же время плыл мимо нас.