Сердце у него ослабело, в море бывают штормы, часто и ночи приходится на вахте стоять, а это ему не по силам. Ну, а когда пришел бот «Книжник», то я подумала: вдоль берега от становища до становища ходить – дело спокойное. Три-четыре часа в море, двое-трое суток стоянки. Ну, я пошла к председателю сельсовета и сказала ему об этом. А он очень обрадовался. «О таком капитане, говорит, как Фома Тимофеевич, только мечтать можно». Вот и все дело.
– Мама, – сказал я, – ты женщина замечательного ума! Сейчас, я думаю, руки мыть не стоит, потому что я их сразу запачкаю, а вечером, честное слово, пять минут буду щеткой тереть.
Мама хотела, кажется, что-то возразить, но я не дождался и побежал к Фоме. Ох, как замечательно провели мы с ним день! Валька тоже была с нами, но на этот раз даже она не мешала. Трещала она, правда, все время, но мы её просто не слушали.
С этого дня мы вместе с Фомой возились и у Глафиры в сарае, и на боте «Книжник», Фома лучше меня работал. Он работал почти как настоящий плотник. Но он не задавался, хотя его хвалили мастера, да и я сам вслух удивлялся, как он все умеет.
Зато у Глафиры от меня было, пожалуй, больше толку. Я знал больше писателей, легче разбирался, кого куда нужно ставить, и Фома ничуть не скрывал, что замечает это, и даже, наоборот, часто говорил о том, как много я знаю.
Между тем работы подвигались к концу, и скоро бот должен был отправиться в свое первое плавание.
Теперь Фома Тимофеевич проводил на боте почти целые дни. Он следил за работами, все проверял и покрикивал на мастеров. Мастера выслушивали его почтительно и никогда не спорили.
Все побережье знало и уважало Фому Тимофеевича.
Однажды были мы с Фомой на боте. В это время магазин внизу был уже совсем готов, и мы понемножку стали таскать из сарая книги и расставлять их по полкам. Натаскали мы много книг и решили передохнуть. Выпросили у мастеров кисти и стали красить рулевую рубку. У Фомы краска ложилась очень ровно, у меня не очень. Но Фома не дразнился, а, наоборот, спокойненько мне объяснял, отчего у меня плохо получается и что надо делать. Валька, конечно, крутилась рядом и скулила. Ей, видите ли, тоже хотелось красить. Краска на корабле – это очень большое дело. Разве ж можно доверить это десятилетней девчонке. Но пойди ей объясни!
Фома Тимофеевич ходил по палубе, посасывал трубочку, посматривал вокруг.
По чести сказать, делать ему было нечего. Работы были уже почти кончены, но просто ему нравилось, что вот, мол, он опять капитан и на борту своего судна, В это время на борт поднялся Жгутов. Я его никогда раньше не видел. Это был молодой ещё парень, курносый, голубоглазый, фуражка у него была надета набок, и с другого боку торчал очень красивый, как будто завитой, чуб соломенного цвета, Он был в распахнутой куртке, тельняшке и в сапогах гармоникой.
– Здравствуйте, Фома Тимофеевич, – сказал он.
– Здравствуй, Жгутов, – хмуро ответил Фома Тимофеевич. – Зачем к нам пожаловал?
– Да вот, Фома Тимофеевич, просьба к вам: возьмите меня мотористом.
– Так, – сказал Фома Тимофеевич. – Что ж, гулять-то надоело? Или дружки угощать больше не хотят?
– Молодость, – сказал Жгутов и улыбнулся виноватой, добродушной улыбкой. – Небось, Фома Тимофеевич, и вы, когда молодой были, глупости делали. С кем не бывало!
– Глупость глупости рознь, – хмуро сказал Фома Тимофеевич. – Глупость сделать – это одно, это от неразумия, а пьянствовать да гулять вместо работы – это дело совсем другое. Нет, Жгутов, попросись, может, на ремонтную базу возьмут. На берегу, если и загуляешь, большого вреда не будет. Выгонят и все. А в море ошибаться нельзя: ошибешься, и вся команда рыбам на корм пойдёт,
– Слово даю, Фома Тимофеевич, – хмуро сказал Жгутов, – вот увидите, как буду работать.