Пэт еще на борту бросил в одну бочку старый кусок мешковины и короткую толстую палицу — все наше вооружение. Теперь мы взяли мешковину за четыре конца, растянули ее и осторожно подвели снизу под одного не очень крупного и не очень свирепого на вид угря. Он глядел на нас большими злобными глазищами. Мы плавно вытянули его из воды и тотчас соединили концы мешковины. Угорь оказался в плену. Он извивался и бился, но несильно, потому что оцепенел от холода. Пэт бросился стремглав к бочке и вытряхнул его туда. Угорь лежал на дне без движения. Мы повторили эту операцию много раз и почти доверху наполнили обе бочки. К счастью, у бочек были крышки, которые закреплялись крючками. Угри, попав в неволю, стали быстро отогреваться в тесноте и оживать. Одно-два резких движений сильного, мускулистого тела — и угорь на свободе. Пэт ударял угря палицей по хвосту, тот затихал, и мы отправляли его обратно в бочку. Одному угрю все-таки удалось уйти; мы махнули на него рукой. «Он заслужил свободу», — решили мы с Пэтом. Но думаю, что настоящей причиной нашего великодушия была его огромная зубастая пасть. Вид у нее был такой устрашающий, что мы не отважились вступить с ним в борьбу. Это был самый крупный угорь.
Наконец бочки были наполнены. Потягиваясь и разминая уставшее тело, мы любовались уловом. Солнце стояло уже высоко, и угри, оставшиеся на свободе, отогреваясь в его лучах, уходили под воду один за другим с легким всплеском.
— Как раз вовремя кончили, — сказал Пэт. — Теперь надо пойти за веревкой и привязать бочки к скалам, а то как бы их не унесло в море. Домой их потащим на буксире. На борт нам такую тяжесть не поднять.
Бочки были такие тяжелые, что мы едва столкнули их с места. Мы долго мучились, но все-таки доволокли до острой скалы, которая крепче других сидела в песке. Мы привязали к ней бочки на длинной веревке — пусть плавают — и пошли назад к своему лагерю. Завтра будем ломать голову, как взять бочки на буксир.
Вернувшись в лагерь, мы доели хлеб, попили свежей воды из источника. Потом положили в горячую золу картошку, пусть испечется к обеду; привели в порядок нашу кузню, ведь нам предстояло провести на острове еще одну ночь. Когда все это было сделано, Пэт пошел посмотреть на следы копыт промчавшегося ночью табуна.
— Трудно сказать, сколько в табуне коней, — сказал он немного погодя. — Скакали они трудно. Как жаль, что мы совсем их не разглядели! Но лошади некрупные, судя по следам.
Действительно, впечатление было такое, что следы оставлены нашими коннемарскими пони. Я тоже нагнулся над отпечатками. Что-то, мне показалось, было в них странное, неправильное, но что, я никак не мог понять. Казалось, вот-вот осенит, но нет, я так и не сообразил, что меня в них насторожило.
— Мы их легко найдем, куда бы они ни ускакали, — сказал Пэт. — Пойдем по следу, и все. Островок-то ведь крошечный.
Проходя мимо мола, мы увидели, что прилив уже давно начался. Привязанные бочки покачивались на воде. Мы шли по заросшей дороге в сторону, противоположную той, куда ходили накануне вечером. Мы подумали, что эта дорога, наверное, огибает весь остров. Промчавшиеся кони оставили глубокие отпечатки, и мы шли, что называется, по горячему следу. Сбиться с него было просто невозможно, хотя дорога скоро стала теряться под наносом песка.
— Все ясно, — сказал я. — Эта дорога ведет прямо к серебряной бухте. Помнишь, мы вчера вечером видели ее с холма. Эта дорога — туда.
Так оно и оказалось. Мы прошли от лагеря три четверти мили, и нам открылся обширный, изогнутый серпом песчаный пляж. Тропа уходила дальше, опоясывая холм; конский след, однако, сворачивал с нее и шел дальше по песку.