Наконец-то я чувствовал себя в безопасности!
Оторвав глаза от миски, я огляделся. Я не знал, где мы находимся, так как мне никогда не приходилось уезжать так далеко от дома. При свете луны я различал контуры низких холмов по обеим сторонам дороги и смутные силуэты гор к западу от нас. Повозки стояли в лощине на берегу ручейка, который с веселым журчанием пересекал дорогу. Привязанные неподалеку лошади мирно щипали растущую среди грубого вереска сочную траву.
Неужели я спасен? Здесь, рядом с теплом и светом костра, это не вызывало сомнений. И все-таки я не был спокоен.
Тот, кто привык бывать один в горах, сразу чувствует появление других людей. Эта способность особенно обостряется, если за вами следят.
И вот, когда мы сидели у костра, меня не покидало странное ощущение, что за нами следят.
Не за мной одним, а именно за всеми. Конечно, актеры разглядывали меня, пока я ел ужин, и я понимал, что мысленно они строили на мой счет всевозможные догадки. Но я говорю не о добродушном любопытстве случайного спутника.
Нет, мне казалось, что кто-то тайно подглядывает за нами из темноты, обступившей костер, кто-то лежащий, скорчившись, в высоком, мокром от росы папоротнике, и его горящие глаза так и сверлят окружающую тьму.
Это была странная фантазия, но я никак не мог от нее отделаться. В просторах шепчущегося папоротника могла спрятаться целая армия, поэтому нечего было думать о том, чтобы разыскать там одного человека. У меня начался озноб – не от страха, а оттого, что я слишком мало спал.
Уильям Десмонд несколько минут молча разглядывал меня и вдруг спросил:
– Ты умеешь петь, мальчик?
Я вздрогнул. В эту минуту мне меньше всего хотелось петь, но я готов был сделать все, что угодно, лишь бы отблагодарить актеров за ужин.
– Завтра мы показываем пьесу «Два веронца», – объяснил он торопливо, – там есть песня, замечательная песня. Ее всегда исполнял мальчик-слуга. Но разве в труппе есть хоть один мальчик, способный выдавить из себя верную ноту? – Он вызывающе оглядел присутствующих, но никто не сказал ни слова. – У Джорджа голос дребезжит, как треснувший горшок. Маленький Френсис пел, как ангел, но он бросил нас в Ланкастере: несчастный щенок сбежал, испугавшись этих гор. Дошло до того, что мы не можем ставить ни одной пьесы, если в ней больше двух женских ролей. – Он снова обратился ко мне: – Попробуй-ка выучить эту песню и спой ее. Вот и все, что от тебя требуется.
Он запел слабым, но приятным голосом:
Кто Сильвия? И чем она
Всех пастушков пленила?.. [5]
Это была простая песенка, состоящая всего из трех коротеньких куплетов. Я обещал постараться. Мне очень хотелось хотя бы такой малостью отблагодарить актеров за их доброту.
Но сейчас важнее всего было выспаться, поэтому я завернулся в огромный кусок ткани, лежавший в телеге, и заснул так крепко, что не слышал, как запрягли лошадей и двинулись в путь.
Я открыл глаза, когда солнце уже взошло и утро наполнилось гомоном птиц. Я приподнялся на локте и выглянул из повозки.
По сторонам все еще тянулись болота и поросшие вереском холмы, но я понял, что мы приближаемся к Цели своего путешествия. Передо мной маячили широкие спины миссис и мистера Десмонд – он был у нас за кучера, – но большая часть труппы шла пешком, разбившись по двое и по трое.
– Эй-э-эй!
Внезапно слева, на ломаной линии горизонта, в ослепительном золоте утра появились черные силуэты: люди махали руками, гривы и хвосты лошадей развевались.
– Эй вы, остановитесь!
В горном воздухе голоса звучали негромко.
Осторожно выглянув из повозки, я увидел, что их было четверо.
– Поезжай, – сказала миссис Десмонд.
В голосе ее чувствовалось напряжение. Повозка и так ехала не останавливаясь. Мы продолжали свой путь.