За моей спиной он продолжал греметь:
– Что это? Еще незваные гости? Убирайтесь вон, сэр! Плевать мне на то, что вы сэр, но…
– Джентльмен, которого вы видите рядом со мной, – судья, – раздался ледяной голос сэра Филиппа.
Я слышал все это совершенно отчетливо по той простой причине, что оказался запертым в коридорчике. Отсюда вели две двери, но обе были на замке. Коридор служил чем-то вроде склада для театральных декораций и. костюмов. На секунду у меня мелькнула мысль надеть на себя один из лежащих там костюмов – легче было бы спрятаться под широкими женскими юбками, – но я сообразил, что актеры сразу же выдадут меня.
– Мой друг – судья, – говорил сэр Филипп, – и вы сами понимаете, что, если он захочет, то может запретить вам выступать и продолжать гастроли в этой части Англии. Поэтому советую быть повежливее.
– Что вам угодно, сэр? – проворчал толстяк.
Видно было, что он с трудом сдерживается.
Только не подумайте, что я стоял в полном замешательстве, прислушиваясь к их разговору. Все это заняло лишь несколько секунд, но я и их не потратил даром. Среди театрального реквизита стоял большой сундук: в нем, очевидно, держали костюмы во время переездов с места на место. Глубокий, длинный и узкий сундук был совершенно пуст.
Это был мой единственный шанс. Я прыгнул внутрь и захлопнул крышку. В тот же момент я услышал издали звук трубы, громкий взрыв рукоплесканий и топот ног. В голосе толстяка зазвучало отчаяние:
– Но, джентльмены, представление уже начинается!
– Делайте свое дело; нас это не касается. Мы должны обыскать комнаты.
Глава четвертая
В гробу опасность не страшна
Теперь голос толстяка доносился откуда-то издалека, заглушённый стенками сундука:
Прошла пора междоусобий наших.
Под Йоркским солнцем лето расцвело… [2]
Я понял, что он вышел на сцену. Актеры громко зашикали, стали ходить на цыпочках и говорить шепотом. Но я отчетливо слышал, как сэр Филипп и его друг допрашивали присутствующих и отворяли двери.
Неужели они войдут сюда и откроют сундук? Мне стало жарко, на лбу выступил пот, а сердце стучало, как мельничное колесо. Через некоторое время тот, кого назвали Роджером, сказал:
– Прислуга с постоялого двора клялась, что никто отсюда не выходил.
– А актеры говорят, что видели его: но эти идиоты не обратили внимания, куда он побежал. Ничего, мы его разыщем.
В голосе сэра Филиппа звучала решимость потратить на поиски хоть весь день. Затем я услышал звук приближающихся шагов. Кто-то сказал:
– А где гроб, Бобби?
– Там. Пошли.
Шаги стихли рядом со мной. Я затаил дыхание. Неизвестный, по имени Боб, промычал что-то невнятное, и вслед за этим я почувствовал, как меня подняли на воздух и поставили на какой-то скрипучий предмет.
– Зверски тяжело, – проворчал Боб. – Уж не лежит ли там настоящий мертвец?
– Что ты! Сундук должен быть пустым.
Ну нет. Видно, распаковывали второпях и оставили там вещи. Давай-ка их выбросим…
– Времени нет, нас ждут на сцене. Ну-ка, живей накинь на него бархатное покрывало. Теперь корону на крышку. Не забывай: считается, что там, внутри, король Генрих VI. Берись за передние ручки. Готов? Пошли.
Я снова почувствовал, что меня подняли в воздух и, на этот раз, никуда не опуская, быстро понесли вперед.
– Берегитесь, сэр! – хрипло сказал Боб, и я услышал, как сэр Филипп выбранился шепотом: видно, кто-то наступил ему на ногу.
В следующее мгновение раздался высокий, птичий голос, который декламировал:
Сложите же честную ношу вашу,
Когда в гробу скрываться может честь. [3]
Меня опустили на скрипучие доски, и я понял, что мы вышли на сцену. Это было мое первое выступление на сцене, – если можно назвать выступлением пребывание в деревянном сундуке под черным бархатным покрывалом, – и нельзя сказать, чтобы оно доставило мне удовольствие.