Рыбаков Анатолий Наумович - Каникулы Кроша стр 19.

25

Я в третий раз у Краснухина, но у меня ощущение, будто я хожу сюда всю жизнь, так здесь все знакомо, привычно, хорошо. Тесно, нагромождено, пахнет кухней. Галя и Саша прыгают на диване, звонит телефон. Краснухин басит в трубку, нет ни дорогих картин, ни старинной мебели, как у Веэна, ни изящных безделушек, и все же именно здесь живет и работает настоящий человек искусства.

В лице Краснухина не было озабоченности, как в прошлый раз, он был спокоен, безмятежен, видимо, все устроилось, все обошлось, он объяснился, и больше объясняться пока не надо. На Краснухине был темно-синий костюм и белая рубашка с галстуком. Костюм был старенький, потертый, заношенный, сидел мешком, и все же Краснухин выглядел в нем очень представительным - крупный, сильный, красивый мужчина.

Чувствовался подъем, праздник, что ли, какой-то. Из кухни пахло не треской и не молоком, а чем-то вкусным, аппетитным, жареным мясом как будто… Жена Краснухина была озабочена не как в прошлый раз, а оживленно, как хозяйка, ждущая гостей.

- Я сегодня при деньгах, - сказал Краснухин кому-то по телефону, - давай подгребай.

Из дальнейшего разговора я понял, что Краснухин выполнил срочный заказ, оформил, проиллюстрировал книгу в издательстве и по этому поводу созывает гостей.

В общем, пришла удача, особенно ощутимая в доме, где удачи бывают не часто.

И я был этому рад - должны же быть удачи и у непризнанного художника, черт побери!

Несколько минут Краснухин не сводил с Кости своих громадных глазищ. На меня он так не смотрел ни в прошлый раз, ни в позапрошлый, а на Костю смотрел особенно, я бы сказал - потрясенно: понял, кого я привел с собой. Самое правильное - оставить их вдвоем. Я встал.

- Пойду, пожалуй, а ты, Костя, посиди.

Недоуменный взгляд Кости показал, что он не оценил моего дипломатического хода.

Тогда я сказал Краснухину:

- Евгений Алексеевич, это мой товарищ, Костя. Вы не расскажете ему о профессоре Мавродаки?

Краснухин еще раз посмотрел на Костю, повращал глазами, потом долго рылся в бумагах, развязывал и завязывал тесемки на папках, перебирал карточки и рисунки и наконец нашел то, что искал, - большую групповую фотографию.

- Наш выпуск.

Тонко очиненным карандашом он показал на небольшого черненького, улыбающегося человека в центре группы. Это был Мавродаки… И я поразился его сходству с Костей.

Костя так и впился глазами в фотографию.

Я не хотел ему мешать и отошел в сторону, рассматривая висящие на стене гипсовые слепки рук.

Краснухин тоже делал вид, что не обращает внимания на Костю, ходил по мастерской, чего-то перебирал, переставлял, выходил на кухню, разговаривал с женой, снова возвращался. Было видно, что он не умеет не работать, не привык отдыхать, не привык к темно-синему костюму, неважно чувствует себя в белой рубашке и галстуке.

- Вы можете мне ее дать? - спросил Костя про фотографию.

- Насовсем - нет, переснять - пожалуйста.

- Это Владимир Николаевич? - спросил вдруг Костя.

Краснухин наклонился к фотографии.

- Да, по-видимому… Он был тогда в аспирантуре.

Это новость! Веэн еще в то время лично знал Мавродаки. Почему же он ничего мне об этом не сказал?

- Вам не знакома такая фамилия - Максимов? - спросил я.

- Кто такой Максимов?

- Критик, наверно.

- Держусь от них подальше.

- Говорят, Владимир Николаевич прокатился по вашему адресу?

- Было дело.

- А что он писал?

- Тебя это интересует?

- Интересует.

Он кивнул на лежащую в углу кучу журналов:

- Поищи третий номер за прошлый год.

Найти журнал тоже оказалось не так просто. Я поразился беспечности Краснухина. О нем написана статья, а он ее засунул сам не знает куда.

Я нашел журнал не в той куче бумаг, которую показал мне Краснухин, а совсем в другом углу, за токарным станком.

В статье было написано, что творчество Краснухина не самостоятельно и не находится в главном русле. Потом следовала фраза: "Искусство принадлежит тому, кто несет его народу". Правильная мысль! Но ведь мне Веэн говорил другое: "Искусство принадлежит тому, кто его любит, понимает и отстаивает". Как-то раз он даже сказал: "Приходя на выставку, я чувствую себя обокраденным". Он хочет, чтобы искусство принадлежало ему одному, хочет набить им свои шкафы и полки. Дело даже не в том, что он думает одно, а пишет другое. Веэн прохвост, это мне известно. Дело в том, что в статье Максимова тоже трактовался этот вопрос. Я разыскал это место, вот оно: "Искусство не принадлежит тому, кто им занимается. Оно прежде всего орудие…" Мысли разные, но высказывал их один человек, это ясно, один и тот же беспринципный человек. В статье Максимова было больше ругательств, в статье Веэна - меньше, но писал их один человек, это точно.

- Вы дадите мне на пару дней журнал? - спросил я.

- Гм… А с чем я останусь?.. Впрочем, только верни…

Поразительный человек! Ни в чем не может отказать.

- Через два дня журнал будет у вас.

Краснухин достал из шкафа нэцкэ - круглую лакированную пуговицу с изображением цветка на высоком, тонком стебле. Цветок тянулся к солнцу, прекрасный, молодой, гибкий, излучающий радость и торжество жизни. Кругом был мир и зелень, за горизонтом пылало солнце, а цветок стоял один, гордый, сильный, чуть наклоненный в своем стремительном порыве.

Несколько минут Краснухин молча любовался пуговицей, потом сказал:

- Что прекрасно в этой нэцкэ? Прекрасно доброе чувство, которое двигало ее создателем, сознание, что и сотни лет назад люди радовались прекрасному и доброму. Я бы так и оценивал произведения искусства: по степени доброго чувства, которое они вызывают.

- Это верно, - заметил я. - Еще Пушкин сказал: "Чувства добрые я лирой пробуждал…"

Краснухин повращал на меня глазами, но ничего не ответил. А чего отвечать? Лучше Пушкина не скажешь!

Краснухин положил нэцкэ в коробочку и протянул Косте:

- Возьми, это из коллекции твоего отца.

26

Мы вышли с Костей от Краснухина.

- Краснухин - человек, - сказал я.

Костя молчал.

- А Веэн написал про него подлую статью, - продолжал я.

Костя молчал.

- Хороший человек не напишет подлую статью, - заключил я.

Костя молчал.

- Ты знаешь, как умер твой отец?

Его лицо потемнело.

- Знаю.

- А почему он это сделал, знаешь?

- Моя мать ушла к другому человеку.

- Кто тебе сказал?

- Это не имеет значения.

- Тот, кто тебе это сказал, - лгун и обманщик.

- Молчи, ты ничего не знаешь!

- Ты молчи! Я знаю больше тебя, сейчас ты в этом убедишься. Давай присядем.

Мы присели на скамейку. Я протянул Косте статью Максимова. Он прочитал ее. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Сильный парень, ничего не скажешь.

- Тебе все ясно? - спросил я.

- Зачем они скрывали от меня? - проговорил Костя.

- Как ты можешь это говорить! Ты не знаешь всех обстоятельств, ты ни разу не говорил с матерью. Как ты можешь ее осуждать! Ты вообще не можешь ее осуждать - она тебе мать.

- Я никого не осуждаю, - возразил Костя, - но не хочу с ними жить и не буду.

Он произнес это со своим обычным упрямством. Убеждение его было поколеблено статьей, но он травмирован неправдой, в которой вырос, никому и ничему не верит. Ужасно жаль этого парня, но как его переубедить?

- Куда девалась коллекция?

- Не знаю.

- Ты поговоришь с матерью?

Он молчал.

- Ты поговоришь с матерью?

- Подумаю.

…Во дворе, у магазина спорттоваров, девушки разгружали фургон. Их развлекал Шмаков Петр. Нес какую-то чепуху, а они смеялись. Какую бы ересь ни порол Шмаков Петр, девчонки всегда хохочут. Несут футбольные мячи, а он: "Забьем голешник"… Все хохочут. А что смешного? Тащат теннисные ракетки, а Шмаков: "Полетим на этой ракете на Луну". Глупо? Глупо! А все смеются.

- Что делаем после работы? - развязно спросил Шмаков у Зои.

- А что вы предлагаете? - в тон ему бойко ответила Зоя.

- Есть дивные пластинки у меня, свободная квартирка у Кроша.

Я не против того, чтобы собраться. Но мог бы сначала спросить: располагаю я свободным временем или нет?

Кроме электропроигрывателя, Шмаков притащил коробку с новыми пластинками. На мой вопрос, где он их достал, ответил:

- Где достал, там уже нету.

Любит порисоваться, особенно перед девчонками. И командовать любит. И пожрать.

- Девушки, наверно, голодны. Жарь яичницу, Крош!

- Я сама пожарю, - сказала Зоя.

Светлана и Рая мыли посуду, Зоя жарила яичницу, я накрывал на стол. Шмаков менял пластинки на проигрывателе.

Все получилось очень весело и мило, не хуже, чем на пикнике. Мы съели яичницу из восьми яиц (два я съел раньше), рубанули все плавленые сырки. Шмаков еще потребовал, чтобы я сварил суп изо всех пакетиков, но я предложил сделать это ему самому, и он отказался.

Потом мы смотрели по телевизору соревнования по художественной гимнастике. Соревнования понравились девочкам - они сказали, что в их магазине недавно продавались такие же костюмы, какие были на гимнастках.

Я предложил всей компании поехать завтра в Химки, на пляж.

- Завтра не могу, - загадочно улыбаясь, ответила Зоя.

- Ведь завтра понедельник - в магазине выходной.

- Потому и не могу, что выходной.

Девчонки захихикали, стали подмигивать друг другу, точно у них была бог весть какая тайна.

- Вы чего? - недоуменно спросил я.