Как мало у него знаний и как ещё ничтожен опыт, а вокруг столько дел, простых и сложных, больших и малых, второстепенных и неотложных…
Отъезд подоспел куда скорее, чем казалось. Руфина пришла провожать Алексея на вокзал. Она была очень нарядная, в тёмном платье, в дымчатом прозрачном плаще, накинутом на случай дождя. Её глаза грустны. И весь её печальный облик даже на посторонних людей навевает грусть.
Руфина принесла подорожники — черёмуховые пирожки. Их тоже любит Алёша. Не обошлось, разумеется, и без груздей.
Грузди были в ведёрке с крышкой, тщательно припаянной к нему руками Руфины. Паять её между делом в школьных мастерских научил Алексей.
— Какая хорошая пайка! — залюбовался Алексей. — Неужели сама?
— Разве дарят чужое? — Руфина опустила густые ресницы. — Я хочу, Алёша, хоть чем-нибудь быть приятной тебе. Пирожки тоже пекла я. Наверно, не так хорошо, как твоя бабушка. И грузди я, наверно, нашла не самые лучшие. Лучшее всегда почему-то достаётся другим. Более счастливым. Чаще всего тем, кто не дорожит счастьем… Но все-таки это очень хорошие грузди. Если понравятся, я их буду присылать вместо моих писем, которые тебе не нужны. Совсем не нужны… Как и ничего тебе не нужно, кроме машин…
Скажите, как можно было Алексею не поцеловать на прощание Руфину? Как можно было не растрогаться и не сказать:
— Не сердись, Руфина… Я и сам недоволен собой… Но это пройдёт…
16
Первого сентября улицы города белели фартучками школьниц, пестрели букетами цветов. В этот день Руфина стала к сверлильному многошпиндельному полуавтомату «ABE». Она в первый же день выполнила норму на знакомом станке. И это было сразу замечено сменным мастером и начальником цеха.
Её поздравили с первым успехом.
Главный инженер завода, проводя в цехах большую часть дня, подходил и к «ABE», на котором работала Руфина. Он вовсе не хотел этим выделить её среди других молодых рабочих, пришедших на завод, но внимание к ней главного инженера помимо его воли влекло за собой некоторые организационные последствия.
В цехе замечался каждый успех молодой сверловщицы, и, когда она стала перевыполнять производственное задание, об этом заговорили несколько громче, нежели следовало. Её имя назвал на планёрке завода и сам Николай Олимпиевич. Хотя это не вызвало кривотолков, все же нельзя было думать, что такое лицо на заводе называет её случайно.
Ларчик открывался просто. Когда Николаю Олимпиевичу было столько же лет, сколько теперь Серёже, он, как и Серёжа в Руфину, был безнадёжно влюблён в её тётку Евгению.
Евгения позволяла семнадцатилетнему Николаю ухаживать за собой. Она отправлялась с ним в далёкие прогулки. На камни-гольцы. На вершину Шайтан-горы. Окружающие рассматривали все это не более чем желание редкой красавицы иметь при себе пажа, а старухи говорили проще — хвост.
Двадцатидвухлетняя Евгения обещала семнадцатилетнему Николаю подумать о замужестве и подождать, когда он выбьется в техники. Обещание она подтверждала звонкими поцелуями. Иногда она клала его голову на свои колени и пела:
Баю-баю, баю-бай!
Спи, мой мальчик, Николай.
Это было обидно, но приятно. Такое богатство ощущений. Такое море счастья. Незнаемых открытий. Наверно, Евгения по-своему любила Николашу, как большую куклу, которой она безнаказанно играла перед тем, как выйти замуж за техника из Магнитогорска. Она уехала, не попрощавшись со своим «хвостом».
Как давно это было… И кажется, уже многое забылось. А Руфина, не зная того, воскрешала в памяти Николая Олимпиевича его первую, поруганную, незабываемую любовь. Он даже как-то, не заметив, назвал Руфину Женей. И та не поняла оговорки Николая Олимпиевича.