Он оборвал, заметив, что становится слишком серьезным. Говорить этой блондинке, состоявшей только из тела, что-нибудь прочувствованное, было профанацией.
- Я обещал Мортейлю танцевать кадриль визави с ним и Клелией, - сказал он.
Леди Олимпия снисходительно улыбнулась.
- Мортейль и не думает танцевать.
Он больше не обращал на нее внимания.
- Здесь стало душно, - заметил он, низко поклонился и вышел.
Леди Олимпия спокойно объявила:
- Здесь удивительно свежо.
Она выпрямилась, протянула руку за мраморную спинку скамьи и подставила ее под капающую из переполненного бассейна воду. На этой руке не было никаких драгоценностей, она сверкала наготой в сознании своей власти. Падающие капли украшали ее влажным блеском.
***
Бальная музыка весело кружилась у ног трех женщин. Мимо, со сверкающими глазами, прошли несколько пар, искавших в звуках наслаждения. Когда зал опять опустел, леди Олимпия сказала зевая:
- Этот Якобус удивительно легко краснеет. А между тем он, несомненно, один из тех мужчин, которые не церемонятся с нами.
Герцогиня ответила:
- О, его цинизм поверхностный. Он научился ему. В глубине души, я думаю, он мягок, хотя и вел жизнь человека, не останавливающегося ни перед чем.
- Уже? Он очень молод.
- Он худощав, как мальчик, и волосы у него тоже мягкие, как у мальчика, на его подвижном лице отражаются все переживания, и не запечатлевается ни одно. Тем не менее, ему лет тридцать пять, и он пережил немало.
- Какого он происхождения?
- Не знаю. Он у себя дома везде в Европе, где существует артистическая богема. Когда я в Риме стащила его с пятого этажа, он уже жил тогда в Piano nobile. Он долго поднимался и опускался с женщинами и, я думаю, через женщин, В двадцать лет он имел счастье понравиться Сбригати.
- Лоне Сбригати?
- Она была тогда еще неизвестной маленькой актрисой. Якобус не зарабатывал ничего и жил на ее счет. В критический момент, или когда она ему больше не была нужна, он грубо бросил ее. Говорят, что только с того времени ее голос приобрел трагический тембр.
Проперция Понти опустила голову и закрыла глаза рукой.
- Эта черта не восстанавливает вас против вашего друга? - спросила леди Олимпия. - Дорогая герцогиня, я восхищаюсь вами.
Герцогиня изумленно посмотрела на нее.
- Почему же? Ведь его творения хотят жить - как может он считаться с страданиями других? Впрочем, его любовные приключения не отняли у него душевной невинности.
- Ах, вы, знаток душ!
- О, нет! Я никогда не спрашиваю, что творится в чужой душе; я слишком боюсь неопрятных ответов. Я гораздо охотнее довольствуюсь переодеванием, поверхностной игрой, и не оспариваю красоты у всех душ, ловко наложивших на себя покровы. Та красота, в которую мы можем без разочарования вглядываться до самой глубины, принадлежит только произведениям искусства и редким людям, совершенным, как они.
- А Якобус?
- Если бы у него самого не была глубоко невинная душа, как мог бы он нарисовать все это?
И она обвела зал взглядом, полным ненарушимого доверия.
Леди Олимпия осведомилась:
- Откуда же вы знаете его старые истории?
- Он рассказал мне их.