На балконах неподвижно стоят золотые победители, герои, освободители, а вокруг них золотые леса поднимаются ввысь к целомудренному лунному свету, который зовется Дианой. Это зал Дианы.
Проперция вдруг сказала:
- Диана там наверху, герцогиня - вы.
Мортейль, Зибелинд и Клелия Долан рассмеялись.
- Ведь Диана белокура.
- Якобус, вы знаете, кто такая Диана, - возразила Проперция.
- Я хотел только написать Диану вообще, - сказал Якобус, краснея. - Быть может, я написал Диану, которая воплотилась в тело герцогини Асси.
- Может быть, это и так, - сказали Долан и Сан-Бакко. Они с сомнением переглянулись.
Герцогиня заявила:
- Быть может, я была ею. Теперь этого уж, наверно, нет.
И она пошла дальше. Проперция была погружена в созерцание старого, усталого человека, которому пышная нагая женщина надевала венок на голову.
- Поздно, - сказала она про себя. - Он был, быть может, полон тщетной страсти. А она приходит теперь, когда он даже не может больше желать ее.
Якобус возразил ей.
- Он великий художник и получает то, что заслужил.
Но она покачала головой. Ее огромные глаза, строгие, выпуклые и неподвижные, не отрывались от стройной спины юного Мортейля. Он шел, склонившись к белокурым волосам Клелии, большим узлом лежавшим на ее хрупком затылке. Она двигалась легко и неслышно, белая и благоуханная, как цветочная пыль. Проперция шла тяжело и с трудом. Фон Зибелинд сказал своему спутнику:
- Она выбросила за борт все высшее достоинство; теперь за ним летит и обыкновенное приличие. Ее возлюбленный собирается жениться, она ездит вслед за женихом и невестой, и в толпе, восторженно приветствующей знаменитую женщину, она видит только девочку, которая отнимает у нее ее возлюбленного.
- Это великое и жуткое зрелище, - сказал Якобус.
- Я нахожу его жалким и невероятно бесстыдным. Но оно действует очень благотворно, так как лишний раз показывает ничтожество так называемых великих людей.
- Если на вас это действует благотворно... Сам Мортейль, кажется, ничего не имеет против этого. Я видел, как он строил ей глазки за спиной малютки.
- Как он любим!
Зибелинд фыркнул от ненависти.
- Вы думаете, невинный художник, что ему хочется отказаться от своего изысканного положения - положения холодного господина, отвергающего знаменитую во всей Европе женщину?
- Вы думаете, он отвергает ее?
- Из честолюбия, мой милый. Ведь о том, кто не хочет Проперции, будут говорить дольше, чем о том, кто обладал ею. И при этом - сказать ли вам? - в сущности, она ему нравится.
- Вы внушаете мне страх, Зибелинд. В делах любви у вас две пары глаз.
- У меня... ах, у меня... - Лицо Зибелинда покрылось потом, его карие глаза со светлыми точками растерянно блуждали вокруг, а в голосе звучало скрытое отчаяние. Вдруг он овладел собой и прогнусавил:
- Огромный опыт, почтеннейший. Само собой разумеется, когда я был еще молод и хорош собой.
И он глупо рассмеялся.
Стены зала, в котором они теперь стояли, были покрыты молочно-белым мрамором, подернутым розовой дымкой. Кое-где его прерывали плоские колонки, выложенные серебром и голубыми камнями. Посреди зала находился круглый маленький бассейн из голубого камня.