- Но надо ли освобождать человека от боли, если можно освободить его от страха? Не в отсутствии боли избавление от страдания, но в бесстрашии сердца, что живет в свете истины!
Небо превратилось в выжженную пустыню, воздух раскалился и тек, словно раскаленная лава.
Хорошо, Сиддхартха, - Мара неистовствовал. - Я согласен на самую большую цену. Ты получишь бессмертие. Ведь ты его ищешь, о мудрейший из мудрых! Умерь себя, смерть больше не коснется жизни, ты дашь людям то, о чем они мечтают! Соглашайся!
Как же ты смешон, Мара, когда пытаешься обманывать, - улыбнулся Сиддхартха. - Ты Царь Иллюзии, а потому все, от чего ты предлагаешь избавиться, - только иллюзия. Ты говоришь мне о бедности, болезнях и смерти. Их я считал причиной страдания.
Но теперь ты выдал себя самого, Мара! Не я, но ты сказал мне, что есть лишь одна иллюзия, и имя ее - страдание! Да, мир - это страдание. Но ведь и сам мир - это только иллюзия. Ты открыл мне глаза, Мара: страдание иллюзорно!
Спасибо тебе, я счастлив теперь, ты освободил меня от страдания!
И в этот миг очищающим ливнем обрушилось на землю небо. Рассеялась мгла, и очнулось от сна все живое. Тысячи диких животных пришли на поклон к царю Истины. Свежесть небесного свода, словно тога, обняла плечи Сиддхартхи, а его душа услышала пение Вечности.
Сиддхартха пробудился. С тех пор его зовут Буддой - то есть "Пробужденным"".
Данила окончил свой рассказ, пребывая все в той же сосредоточенности. Я рассмеялся:
Лекция, читанная профессором Данилой о жизни Будды - Индийского Учителя Жизни.
Типа того... - нахмурился Данила и ушел в свою комнату.
А я взял зачем-то эту книжку и перечитал ее.
-Данила, послушай! - позвал я своего друга. - Ты же полностью переврал всю вторую половину текста!
Данила появился в дверном проеме, смерил меня взглядом и честно признался:
-Да, переврал. Так правильнее. Сказав это, он уже собрался снова уйти к себе, но задержался. - Знаешь, я думаю, что мы уже начали искать третью скрижаль
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Аня сидела в первом ряду партера и, не отрываясь, смотрела на
сцену.
Рисунок завораживающего танца то двоился, а то и вовсе плыл перед
ее глазами - два соленых озерца, окаймленные изогнутыми
ресницами, словно линзы, играли со светом рамп и прожекторов.
Нет, Аня плакала не от умиления и не от восторга.
Она плакала, потому что ощущала нестерпимую боль.
На сцене был Он... Максим. Три года назад она была просто
поклонницей его таланта, потом - ученицей, а еще через год
счастливой любовницей. Теперь, на протяжении уже нескольких
месяцев, она выполняет роль его сиделки.
Врачи запретили ему танцевать. Смешно.
Он умрет на сцене и будет счастлив...
*******
Максиму казалось, что он не танцует, а продирается сквозь толщу воды. Ноги ныли, словно налитые свинцом. Тяжелые грузы, казалось, были привязаны к его рукам. Каждое движение давалось ему с усилием и причиняло нестерпимую боль.
Глаза Максима почти ослепли и слезились. Он двигался по сцене, ориентируясь только по свету. Сцена - освещенное пространство, за краем сцены начинается темнота - там зал. Он не должен пересекать границу света и тьмы.
Музыка звучала странно, как будто бы протяжный механизм стал зажевывать пленку. Ритм приходилось держать по внутреннему чутью, но тело все равно запаздывало, не выдерживало, сопротивлялось.
Стопы из сложного инструмента - пятки, носки, подъем - превратились в обрубки-неваляшки. Держать равновесие становилось все сложнее и сложнее, Максим нелепо балансировал, двигаясь по абсолютно ровной поверхности сцены.
Прыжок, пробежка, разворот, движение вспять, снова прыжок, серия батманов... Борьба с болью и отчаянием. Если бы Господь задумал наказать Максима за какие-то прегрешения, то Ему вряд ли удалось бы найти более изощренное проклятие.
Лишить возможности танцевать... В воздухе, воде и пище Максим нуждался меньше, чем в танце. Это правда.