Из открывшегося люка самолета на трап выныривали помятые от бессонницы советские туристы, летевшие дальше во Вьетнам, члены каких-то иностранных делегаций, дипломатические работники из Ханоя, Улыбающийся Гулевых с элегантным "атташе-кейз" и, наконец, толстый Саша Хоменко, веселый Саша коллега и однокашник по Институту восточных языков. Девушка в саронге вручала всем картонные квадратики, которые давали право промочить горло кока-колой. Костров помнил, что Хоменко предпочитает пиво, а пиво в Лаосе, надо отметить, не хуже "жигулевского". И после первых объятий Костров потащил приятеля в ресторан.
- "Тридцать три" или "тигра"? - с небрежным видом знатока спросил Костров.
- Ой, да все равно,- сказал умученный Саша: двадцатичасовой перелет с четырьмя посадками не располагал к гастрономическим раздумьям. - Чтоб холодненькое...
Молчаливый официант, шлепая пенопластовыми сандалетами, принес запотевшие бутылки "тридцать три", Саша залпом выпил пиво, улыбнулся блаженно, почмокал толстыми губами.
- Ах хорошо... Ну как ты здесь?
- Помаленьку, - скромничал Костров, - где нам с вами тягаться, - и спросил деловито: - Что привез?
- Письма. И еще посылочку. Там, кажется, черные сухари с солью и огурцы.
- Здорово! - обрадовался Костров: как и всякий русский человек, скучал он здесь без черного хлеба, без квашеной капусты, без соленых огурчиков. Мама знала об этом и с любой оказией пересылала ему эти неведомые в Лаосе деликатесы.
- О чем пишешь?
- Обо всем. О дорожном строительстве на севере, об университете "Сисаванг Вонг", о молодежи - мало ли о чем!
- А я, брат, устал, умотался... Эти бои, эти ночные вылазки, походы - с моей комплекцией, сам понимаешь...- Саша лениво тянул слова. Нравилось ему выглядеть этаким понюхавшим пороху ветераном, снисходительно беседующим со своим "мирным" коллегой. - У вас тут тихо, патриархально. Не соскучился?
- Некогда,- сказал Костров. Он не хотел показать приятелю, что малость завидует ему, даже "ветеранству" его наигранному завидует.- Когда скучать? Страна строится... Да и вообще мир всегда лучше войны,- тут он сообразил, что повторяет слова Звягинцева, но не смутился, даже добавил твердо: - Так я думаю.
Тут как раз загудел зуммер, и мелодичный женский голос объявил сначала по-лаосски, а потом по-французски, что рейс по маршруту Москва - Вьентьян Ханой продолжается и пассажиры должны пройти к самолету.
- Ты когда обратно? - спросил Костров.
- Через две недели.
- Я тебя встречу, передам посылку для мамы.
- Договорились, Коля, - сказал Саша, обнял Кострова, важно пошагал к трапу - молодой, солидный, уверенный в себе.
И Костров подумал, что врет Саша напропалую: ни в какие бои, конечно же, он не ходил, торчал где-нибудь в гостиница читал газеты, встречался с бойцами и командирами в тылах. А вся его томная усталость - от того же мальчишества, от страстного желания произвести впечатление на друга.
Сашка остановился у трапа, обернулся, помахал рукой Кострову: мол, не тужи, брат, не боги горшки обжигают. И Костров падостно замахал в ответ...
Позже в городе он заехал в Союз молодежи Лао Хак Сат, обеседовал с секретарем о студентах, которые собирались в Советский Союз на учебу, завернул в Институт права, где и встретился с одним из них, потом вернулся домой, передал информацию в свою газету, успел забежать в ресторанчик пообедать традиционными блинчиками по-сайгонски с парой стаканов кокосового сока и, наконец, отправился за город, в деревенскую общину, где создавался новый крестьянский кооператив, репортаж из кооператива Костровым был запланирован давно, и сегодня в деревне ждали советского корреспондента.
Выбрался он оттуда только вечером, когда стемнело. Включил ближний свет, протрясся на грунтовке километра два, выехал на шоссе, пустое в этот час. Ночь в Лаосе, как и везде на юге, внезапна и беспросветна.