Не понял?!
Так ведь, замялся чиновник, явно подбирая слова, девке-то пятнадцатый год пошел. Самый, можно сказать, сок. Далеко ли тут до греха, если
Боится, что на кого-то из моих стольников глаз положит?
Точно! с облегчением выдохнул Грамотин.
Ну, это он зря, я свою банду в строгости держу!
В глазах дьяка промелькнула глумливая усмешка и он, наклонившись к моему уху, горячо зашептал:А девка-то не худа, телом бела, лицом румяна, коли повелишь, так никуда Наумов не денется, пришлет постель застилать. Чай не маленькая, управится
Вот что, любезный, холодно перебил я его. Ты бы определился, чем по жизни заниматься желаешь. Если государственными делами, то это одно, а если в сводни метишь, так совсем другое
Помилуйте, ваше величество, не на шутку перепугался Грамотин. Бес попутал
Оставь нечистого в покое, махнул я рукой и направился в отведенную мне горницу, оставив посеревшего от осознания сделанной ошибки дьяка.
Увы, выспаться в ту ночь мне не судилось. Сначала сон просто не шел. В голову лезли всякие беспорядочные мысли, вспоминалось, что успел сделать за прожитые в этом времени годы, но более всего то, до чего руки так и не дошли. Потом во дворе начался какой-то шум, послышали ахи и охи, началась беготня. Я уже хотел было плюнуть на все и выйти самому, как в дверь ко мне постучались.
Кто здесь? раздался встревоженный голос спальника, которому в отличие от меня ничто не помешало наслаждаться сном.
Войдите! велел я, положив по привычке руку на рукоять допельфастера.
Беда, государь, заглянул ко мне в комнату Михальский. в Москве бунт!
Что?
Прискакал гонец. Он еле жив, так что спрашивать его бесполезно. Успел сказать только, что в столице начались беспорядки. Горожане нападают на иноземцев. Кукуй и Кремль взяты в осаду.
Седлать коней! велел я, спрыгивая с кровати.
Может, подождем до утра?
Если лошади еще не отдохнули, возьми запасных у воеводы!
Как прикажете, не стал больше спорить Корнилий, и бросился отдавать распоряжения.
Через несколько минут я одетый и снаряженный вышел во двор и окинул взглядом всех присутствующих. Ратники моей охраны выводили оседланных лошадей, зато встревоженный воевода бегал по двору в одной рубашке и раздавал приказания таким же полураздетым холопам. Завидев меня, он тут же подскочил и затараторил, как будто боялся, что опять выдвинется какой-нибудь «доброволец» и завладеет моим вниманием.
Сейчас в набат ударим и стрельцов соберем да на конь посадим, а вестовых к окрестным дворянам и боярским детям уже послали. К утру соберем конно, людно и оружно.
И много их? поинтересовался я.
Стрельцов в гарнизоне полторы сотни. А дворян и детей боярских сорок три. Если каждый с собой не менее двух боевых холопов приведет, сотня конной рати будет.
Они хоть раз на смотр все явились? недоверчиво хмыкнул я.
То на смотр, почтительно возразил Наумов, а то по цареву зову. Нетчики среди местных есть, врать не стану, а вот дураков не видал!
Значит так. Половину стрельцов оставь в городе и сам с ними будь. Нельзя Серпухов без защиты оставить. Не спорь с царем! Ты хвор, сам вижу, однако человек верный и распорядительный, а потому без награды не останешься. Дворянам скажи, чтобы нас догоняли, а мы пойдем прямиком на Москву. Все!
В этот момент Михальский лично подвел мне коня, и хотел было помочь сесть, но я не стал его дожидаться и сам вскочил в седло.
Все готовы?
Да, ваше величество.
Тогда не будем задерживаться. Хотя где Грамотин?
Да вон он стоит, указал Михальский на дьяка, одетого поверх жупана в добротную немецкой работы кирасу и с польской корабелой на поясе.
Подай ему заводного коня. Он едет с нами!
У него свой есть, буркнул мой телохранитель, которому Грамотин активно не нравился.
[1] Московский дворянинчин в Русском государстве.
[2] Укладв данном случае сталь.
По предложению Антона решено выкладывать проду меньше, но чаще
Глава 5
Шли мы хоть быстро, но без особой спешки, на ходу обрастая все новыми и новыми возникающими из предрассветных сумерек отрядами и отдельными бойцами. Одни были на добрых конях и в крепких доспехах, другие на чуть живых клячах и в лучшем случае дедовых кольчугах, а то и вовсе тягиляях. У кого-то помимо сабель имелись пистолеты и карабины, а иные обходились саадаками, с луком и стрелами. Но все новоприбывшие горели желанием послужить государю и отечеству, уняв неведомо откуда взявшуюся крамолу.
Какой силой разносилась весть среди служивых помещиковведомо, наверное, лишь Господу Богу да еще Корнилию, расстаравшемуся ради такого дела. Но к утру вокруг меня, разрастаясь, словно снежный ком, катящийся с горы, шло по московской дороге целое конное войско, продолжавшее с каждой верстой усиливаться.
Во главе его находился ваш покорный слуга в тех самых подаренных кузнецами серпуховскими трех-четвертных латах. Поначалу, я не собирался их одевать, обходясь своим помнившим лучшие годы кожаным камзолом, который честно говоря, в глубине души считал если не заговоренным, то уж наверняка счастливым. Однако все присоединявшиеся к нам служивые люди непременно желали увидеть царя и, мягко говоря, удивлялись скромности государева облачения.
В общем, как говорится, положение обязывает и я приказал подать мне столь кстати сделанный подарок. Тем более что ничего иного у меня все равно под рукой не имелось. Вид, впрочем, получился вполне внушительный и подданные, что называется, прониклись.
Старшие каждого из отрядов поначалу самовольно, а потом уже словно по заведенному сам собой сложившемуся порядку подъезжали ко мне, называли себя и силу своей дружины. Я милостиво кивал и мановением руки указывал им место в строю, заодно стребовав с дьяка Грамотина вести полный список всех явившихся по государеву зову.
Слух о том, что царь идет на столицу с большим войском успел опередить мою маленькую армию, так что как только мы подошли к Москве, нас уже встречали. Сначала небольшие группки людей, при виде вооруженных всадников тут же валящиеся на колени и смиренно ожидавшие своей участи, а потом целые депутации с хлебом и солью встречали «избавителей».
Странный все-таки народ москвичи. Ухитрившиеся пережить Смуту горожане с одной стороны были резкими, как детский понос. Оружие или на худой конец кистень, имелся у каждого и как только начинались беспорядки, они без тени сомнения пускали его в ход. Но потом начинались погромы, и их непременные спутники пожары, после чего на народ внезапно снисходило прозрение. «Что же мы натворили!» И теперь те же самые люди с лихорадочным блеском в глазах встречали своего царя и искренне ждали от него милости.
Впрочем, каяться и сдаваться поспешили далеко не все. Немалое число горожан успевших сбиться в крупные, числом до нескольких сот бойцов шайки вовсе не желали прекращать столь прибыльное дело как разбой и уж тем более возвращать награбленное. Укрепившись в самой бедной замосковорецкой слободе, которую так и называли «Голутвенной» и подмосковном селе Семеновском, они соорудили по их окраинам нечто вроде баррикад и сели в крепкую оборону.
Эй, православные, царь идет, бегите, крикнул всколоченный рябой мужичонка, не то все на кол попадем!
Стой, курвины дети! заорал на вздумавших было последовать умному совету выбившийся во время погромов в атаманы приказный ярыжка [1] Ванька Харламов. Не наш это царь, а немецкий! С немцами на нас и идет. Бей их, не боись!
Нет, покачал кудлатой головой соглядатай. Иноземцев не видать. Дворянская конница с ним.
Ты что мне перечить вздумал! разъярился главарь. Чем наши кровопивцы лучше латинских? Такая же сарынь [2] и бить их нужно так же!
Как же, бить, угрюмо отозвался чернобородый Семен, служивший некогда в стрельцах. Они, чай, в бронях да с огненным боем. Не сдюжим!
Правда, наученный прежним горьким опытом он не стал кричать и доказывать свою правоту, а напротив, постарался незаметно ретироваться. Поучаствовав в разграблении нескольких лавок в Китай-городе, он успел разжиться кое-чем ценным и теперь вовсе не собирался складывать буйную голову под саблями царских ратников.