Всего за 229 руб. Купить полную версию
Еще одним фактором стало использование англичанами радара, это стало шоком для наших летчиков, хотя командование знало об этом устройстве. Система раннего предупреждения позволяла англичанам сосредоточить силы в нужном месте в нужное время, создавая локальное превосходство. Еще одним фактором, мешавшим нашим успехам, стали действия Геринга, который не позволял воевать наиболее простым и логичным способом. Он неоднократно перенацеливал силы люфтваффе с военных целей, таких, как аэродромы, на города и порты, военные заводы, что имело катастрофические последствия.
Мы знали, что в будущем нам предстоит изменить метод действий. Англичане многому научили нас, и мы стали еще более опытными летчиками-истребителями. После окончания боев над Ла-Маншем и до вторжения в Россию Вольф Фальк пытался убедить меня перейти в ночные истребители. Он предложил мне штабную работу, но я мог согласиться на такое лишь при условии, что мне позволят летать, когда я хочу. Становиться кабинетным пилотом я не собирался. Однако новая работа обещала повышение в звании, и это привлекало меня.
Я был в Фюрстенвальде, когда приехал Фальк, и мы обсудили события, происходившие после нашей встречи в Берлине. Он сообщил, что разворачивается программа создания ночных истребителей. Удет представил его план Герингу, который получил «добро» от Гитлера. В то время Фальк, вероятно, был самым высокопоставленным капитаном люфтваффе. Он стал первым командиром эскадры нового поколения после Галланда, остальные были ветеранами Первой мировой войны.
Затем он получил эскадру, имея звание всего лишь капитана, и это в то время, когда такую должность мог занять минимум майор, а желательно подполковник, если не вообще полковник. За годы войны требования стали не такими жесткими, и майоры получали эскадры все чаще. Иногда командиром эскадры становился и капитан, как сам Фальк, но это были особые соединения. Мы в люфтваффе быстро поняли, что звание это ничто по сравнению с опытом. Многие молодые пилоты быстро взлетели по служебной лестнице благодаря своим способностям. Вальтер Новотны и Эрих Хартман стали майорами в 22 или 23 года. Так развивались события.
Вскоре после этой встречи мне позвонили по телефону. Геринг дал Фальку полную свободу рук, он мог казнить и миловать, вербовать кого угодно. Мне дали день на сборы, после чего я должен был вылететь к новому месту службы. Это произошло в конце июня 1940 года. Я прыгнул в свой Ме-109 и взлетел, полет не должен был занять более часа.
Затем я неожиданно увидел маленькую группу «Бленхеймов» и подумал: «Почему бы и нет?» Я атаковал один. Я расстрелял ему правый мотор, который ярко вспыхнул, и самолет пошел вниз. Парашютов я не увидел. Это произошло совсем рядом с аэродромом, на который я должен был приземлиться, и топлива у меня почти не осталось. Я сбросил скорость, выпустил закрылки и выпустил шасси. Я видел, как дымный хвост бомбардировщика уткнулся в соседнюю деревню. Я почувствовал себя плохо, подумав, что моя победа могла стоить жизни нескольким немцам.
Я выключил мотор и вылез из кабины, прихватив рюкзак и летный журнал, после чего пошел через поле к штабу Фалька. Он выглядел злым, так как я опоздал почти на час. Я извинился за опоздание. Вольф спросил, почему я все-таки опоздал. Я ответил, что встретил группу английских бомбардировщиков и сбил один. Он улыбнулся и сказал, что прощает меня, после чего решил отправиться к месту падения бомбардировщика.
Мы отправились туда на его автомобиле. Когда мы прибыли на место, обломки еще горели, и дым затянул все вокруг. Экипаж находился на своих местах, еще один мертвый летчик лежал внутри фюзеляжа. Еще одного летчика выкинуло наружу при ударе. Затем я увидел кое-что, что меня разозлило. Крестьяне тыкали палками в мертвого летчика, а пара нахалов даже начали пинать тело. Я побежал туда, выхватив пистолет, и заорал на них. Вольф схватил меня за руку, и лишь тогда я опомнился. Но я все равно обругал их и сказал, что они хуже последних скотов. Я добавил, что эти люди погибли за свою страну. Это отважные летчики, которые заслуживают такого же уважения, как наши. Я пообещал, что застрелю любого, кто осмелится прикоснуться к ним.
Затем подошел полицейский, старик-ветеран прошлой войны, наверняка бывший пехотинец. Он согласился со мной и предупредил, что арестует всякого, кто потревожит мертвых. Толпа замолчала, было видно, что они стыдятся самих себя. Никто не осмелился посмотреть мне в глаза. Фальк сказал: «Давай проследим, чтобы их похоронили нормально и поищем документы. Семьи должны знать, что с ними случилось. Я позабочусь об этом».
Я извинился перед ним за свою вспышку. Я иногда бываю излишне эмоциональным, пусть это происходит довольно редко. Но таких выходок я никогда не терпел. Позднее я узнал, что мои понятия о чести совсем не уникальны в люфтваффе, однако позднее они стали для меня источником неприятностей. В боях против англичан, а потом и американцев, нетрудно было вести себя таким образом. Они походили на нас образованные, культурные профессионалы. Однако в России мы попали на совсем другую войну, и отношение было совсем иным.
Единственной настоящей проблемой, с которой мы столкнулись позднее, были обстрелы в воздухе. Те из нас, кто летал на реактивных Ме-262, не чувствовал себя в безопасности, выпрыгнув с парашютом. Проблема заключалась в том, что американцы расстреливали летчиков реактивных самолетов в воздухе и охотились за ними даже после приземления. Позднее я узнал, что такого приказа не было. Американцы просто верили, что мы являемся очень важной целью. Руди Зиннера из JG-7 расстреляли в воздухе. Георга-Петера Эдера обстреливали дважды один раз в воздухе на парашюте, а второй, когда он уже был на земле. К счастью, оба раза американцы промазали.
С этого момента я летал с аэродрома возле Бонна как ночной истребитель на Ме-109Е, что было форменным сумасшествием. Мы не сбили никого. Затем Фальк получил разрешение использовать в качестве ночных истребителей Ме-110, и у нас появились победы. В сентябре 1940 года я снова встретился с Герингом. Он собрал совещание, чтобы выяснить причины неуспешных действий ночных истребителей. Он курил большую сигару и слушал летчиков, сидящих вокруг стола. Фальк закончил говорить, изложив свои требования к частям ночных истребителей.
Затем Фальк посмотрел на меня, и я поднял руку. Геринг кивнул. Я встал и изложил ему наши проблемы. Нам нужны улучшенные самолеты, имеющие повышенную дальность, нужна улучшенная аппаратура наведения. Пока у нас нет иного способа найти врага, кроме как следовать за лучами прожекторов. Я также сказал, что проблему представляет высота, на которой летят вражеские бомбардировщики. Пока мы наберем ее, мы расходуем слишком много топлива. Люди вокруг стола кивали. Однако Геринг просто приказал мне сесть и замолчать. Он сказал, что если я уж встал, то должен говорить, как взрослые люди, собранные здесь. Это было страшное унижение, но и тогда и потом я понимал, что старые генералы и полковники, собранные на совещание, разделяют мое мнение. С меня было достаточно этого абсурда. После этого меня отправила к Ла-Маншу в JG-52. В этом чудесном соединении я прослужил три года.
В люфтваффе я встречался со многими колоритными фигурами. Некоторые были более заметными, чем остальные. Если говорить о Марселе, это был настоящий клоун. Марсель был переведен в нашу эскадру из LG-2, где его эскадрильей командовал Герберт Илефельд. Его перевели в 4./JG-52 перед самым окончанием Битвы за Англию. Я был его командиром эскадрильи и следил за летчиком. Я знал, что он блестящий летчик, умный, агрессивный. Однако он слишком много времени проводил в охоте за девочками, и его мысли частенько были далеко от войны. Не один раз его следовало отстранить от полетов, потому что он проводил веселые ночи в городских кабаках.
Я командовал 4./JG-52, и мы ожидали молодое пополнение, которое обычно прибывало из Швехата, имея примерно 200 часов налета. Когда мне сказали, что прибывает летчик, уже имеющий 7 побед, я обрадовался. Обычно к нам не направляли опытных пилотов. Но, как быстро выяснилось, если вы смотрите зубы дареной лошади, это ничем хорошим не кончается. Так произошло и с Марселем. Я потребовал его документы и был очень удивлен, когда оказалось, что при всех своих достижениях и времени службы его не повышают.