Вы бы не взяли ее?
Взяли бы, отрезал режиссер, но знали бы, как вести себя с ней.
Может быть, это было моей ошибкой, но я исправлю ее. Инга не будет сниматься. Она не пойдет на студию! Инга! крикнул он. Ты слышишь? Больше не пойдешь на студию!
Инга стояла в коридоре, прижавшись лопатками к стене, и слушала разговор режиссера с отцом. И в эту минуту она почему-то вспомнила бесконечный, неуютный студийный коридор, и темный закуток, и мягкое, теплое, бесконечно родное плечо Веры. Неужели она никогда не попадет на студию? Никогда не увидит Веру? Не прижмется к ее плечу, так похожему на мамино плечо? Какая-то сила оторвала Ингу от стены. Она решительно вошла в комнату и сказала:
Я приду завтра на студию. Правда, папа, я приду завтра на студию. Никогда не следует подводить людей. Ведь люди работают.
Отец замер, уставившись круглыми глазами на дочь.
До завтра! сказал режиссер и быстро зашагал в прихожую.
Когда Карелин вышел на улицу, там его ждала Вика. Она изрядно замерзла и прыгала на одной ноге.
Ну как? нетерпеливо спросила она.
Скверно. Ветеринар упрямится. Но Инга
Что Инга? Она дома?
Она дома. Обещала быть.
Раз обещалабудет. Ингасила! Раз сказала
Она сказала Но перед этим я обещал ей, что Вера будет жить.
Они шли по улице и разговаривали. Но тут Вика остановилась. Как маленькая захлопала в ладоши и, поднявшись на цыпочки, чмокнула режиссера в щеку.
Выгений! сказала она. Ичеловек!
16
Поезд приходил рано. В эту пору зимой утро неотличимо от ночи, а когда человек поглощен одними и теми же мыслями, то утро может показаться продолжением вечера. Перрон был пустым. Встречающих было мало. Встречающих почему-то всегда меньше, чем провожающих, словно люди больше любят провожать
Карелин быстро ходил по перрону. Ему было зябко в коротком пальто, которое он носил во все времена года, как солдат шинель. Нос покраснел, редкая бородка покрылась инеем. Окоченевшими, непослушными пальцами достал сигарету. Закурил. Он, конечно, мог бы дожидаться поезда в здании вокзала, где наверняка было теплее, но режиссера мучило нетерпение. Словно поезд придет скорее, если ждать его на перроне.
Режиссер нервничал. Столкнувшись с неожиданными переживаниями Инги, он зашел в тупик. Он знавал режиссеров, которые в «интересах искусства» убивали на съемках лошадей и травили борзыми ручного волка. Он был знаком с лозунгом: «Все для искусства». Этот лозунг напоминал ему страшные слова войны: война все спишет! Было в этих двух премудростях что-то общее, отталкивающее, противное человеческому сердцу. Никакой хороший фильм не спишет страдания девочки.
Карелин в глубине души не верил в фильмы о доброте, которые делались злом. Доброта в кино должна начинаться где-то в теплом роднике авторского вдохновения и до конца сохранять нужное тепло.
На студии говорили: снимай по сценарию. Мало ли у кого какие переживания! Киноискусство мужественное. Но он любил Ингу и не мог даже ради искусства заставить девочку пережить то, что она однажды уже пережила, смерть матери.
О чем он думал раньше? Не предвидел, что на съемочной площадке в сердце осиротевшей девочки с новой силой оживет дочерняя любовь?
Поезд возник неожиданно. Он выплыл из тьмы зимнего утра. Холодный, в клочьях метели, с окнами, покрытыми серебряной чешуей.
Поеживаясь от холода, автор вышел из вагона. Он близоруко осмотрелся. И приложил руку к уху, которое начало замерзать.
Здравствуйте! Перед ним возник Карелин. Хорошо доехали?
Хорошо. Полночи не спал Сосед разговаривал во сне. Но к утру я привык.
Что ж рассказывал вам сосед ночью во сне? улыбаясь, спросил Павел.
Он, как штабс-капитан Рыбников, шептал что-то на незнакомом языке. Может быть, он звал мать?
Мальчишка?
Вы думаете, что мать зовут только мальчишки? Он старый человек. Но, по-моему, он звал маму. Очень уж жалобно разговаривал во сне Как ваши дела?
Даже взрослые зовут во сне маму вздохнул Павел. У нас непредвиденное обстоятельство. Может быть, придется менять сюжет картины.
Автор перестал тереть ухо: ему сразу стало жарко.
Как менять? Худсовет? Предлагает менять?
Нет. Не разрешают менять Но я знаю, вы любите детей, поэтому призвал вас на помощь.
Автор молча смотрел на режиссера. Они стояли посреди платформы. Мимо прошли последние пассажиры. Носильщики прокатили свои тележки. Промчался какой-то запоздавший мужчина с живыми цветами. Потом стало пусто. Как в поле.
В чем дело? спросил растерянно автор и поставил свой командировочный чемодан на снег.
Второй раз Инга не переживет смерти матери.
Как второй раз?
Ничего не понимающий, застигнутый врасплох невнятными и сбивчивыми сообщениями режиссера, автор растерянно смотрел на него. Но при этом он не суетился и не задавал лишних вопросов. Он был автором. Незаметно пришли в движение глубинные течения. Автор почувствовал, что где-то в глубине выкристаллизовались тревожные догадки: надо спасать маленькую героиню фильма. Он еще не понимал, от кого и как. Но главные силы его души уже были приведены в боевую готовность.
Так они стояли на пустом белом перронеодин с бородой, другой с поседевшей прядью волос, выбившейся из-под шляпы. Два мудреца, похожие на сказочных королей художника Чюрлениса, замышлявшие великие перемены в своих королевствах. И пока они стояли, фонари потускнели, а небо стало светлеть. Ночь разрушилась.
Я понял тихо сказал автор. Я, кажется, понял. Она будет жить. Врачи сделают еще одно усилие. И жилка на ее виске тихо забьется. И белые губы потеплеют. И грудь поднимется, чтобы сделать первый вздох после безмолвия. И ресницы дрогнут, как острые стрелки приборов, определяющих присутствие жизни. И она произнесет первые два слова: «Где Инга?» Она их произнесет так тихо, что их еле услышит дежурная сестра. Но эти два слова загремят на всю больницу. И их услышит девочка, которая наверняка будет стоять под окнами больницы, не спуская глаз с третьего окна справа на втором этаже. Драма смерти уйдет из фильма под сильным напором жизни. Маленькая девочка своей дочерней любовью отобьет у смерти мать.
17
Инга поверила режиссеру, что Вера будет жива, и успокоилась. Она была заполнена своей удивительной привязанностью к женщине, которая все больше и больше напоминала ей мать. Инга спешила к ней навстречу и неохотно расставалась, утешая себя мыслью о завтрашней встрече.
Она не замечала, что на студии идет бой за «поправку к сценарию»так взрослые люди называли выздоровление Веры. Карелин ходил всклокоченный, а клочья бороды воинственно торчали в разные стороны. У автора поднялось давление, и он тайком глотал лекарства, похожие на конфеты. Оператор ругался по каждому поводу и совсем замучил своего главного козла отпущенияассистента. Бои вспыхивали в разных местах: в коридорах, павильонах, буфете, кабинетах.
Решающий бой происходил в кабинете директора.
Сценарий утвержден. Берите на себя ответственностьснимайте по-своему, сказал директор.
И тут с места встал невысокий черноволосый человек в очкахредактор Хановичус.
Я возражаю, сказал он. Она должна погибнуть, в этом драматический пафос фильма. Зритель не простит нам
Мы попросим у зрителя прощения, сухо сказал Карелин, выпуская из рук бороду, отчего она взметнулась вверх.
У каждого будете просить прощения? Или через одного? съязвил Хановичус, снимая очки. Без очков он стал похожим на енота.
У каждого, не сдавался режиссер. Каждый, кто увидит картину, поймет нас.
А я никак не пойму беспринципность автора! не отступал Хановичус. Как легко вы отказываетесь от своего выстраданного сюжета!
Трудно отказываюсь, мрачно сказал автор, но вижу в этом большой смысл. Речь идет о добре
Добро! Енот поднял мордочку и блеснул белыми зубами. Фильмдело государственное! Он стоит триста тысяч!
У нас добротоже дело государственное, товарищ Хановичус! вмешался в спор Карелин и с таким ожесточением вцепился в свою бороду, словно это была шевелюра его противника.