Особенно удавалось это Люське Ершовой. Красавицей Люську назвать было нельзя. Обыкновенная простушка, каких в школе, как говорит мама, «пруд пруди». Но вот женские округлые формы не заметить было нельзяони вызывали затаенный интерес мальчишек и откровенную зависть девчонок.
У Люськи были одни пятерки по истории. Получала она их запросто. Выйдет к доске и начинает выпендриваться. Маленькие глазки свои и скосит, и закатит, а потом взглянет на историка с таким фальшивым умилением, что тошно делается. Парни от смеха катаются. А Федор Евгеньевич по столу кулаком стучит:
Садись, Ершова, «пять». Не дают слова сказать! Ну-ка, Чижиков, к доске! Повтори, какой я вопрос Ершовой задал!
Беспомощный Витькин взгляд начинал метаться по классу, умоляя о подсказке. Шею вытягивал, как у гуся, и ладонь к уху рупором приставлял, благо, Федор Евгеньевич стоял к нему спиной.
Садись! «Единица»! На уроке учителя слушать надо, а не рожи строить.
Демонстративно шаркая ногами по полу, Витька шел к своей парте и угрожающе шептал:
Ну, погоди, Федя! Отольются кошке мышкины слезки!
В классе историю никто не учил. Знали только перечень общественно-экономических формаций, схему смены которых Федор Евгеньевич упорно рисовал на доске почти на каждом уроке. Это был его конек. Что еще нового говорил, никто не помнил. Каждый занимался своим делом. И хотя учитель после очередной фразы повторял: «Тише! Шумно в классе!» класс не затихал, потому как на замечания историка никто и никогда внимания не обращал. На его уроках все сидели не на своих привычных местах, а пересаживались куда кому вздумается. И даже при этом открыто гуляли по классу. Знали: историк никому жаловаться не будет. Его репутация среди родителей школьников и так была под угрозой. Возмущенные письма шли и директору, и в Управление районным образованием, но там работала его жена. И все заявления бесследно исчезали. К тому же мужчины в школах вообще дефицит. Вот и у них: директор Георгий Иванович, физрук и историк.
Уроки истории директор посещал часто. Но в его присутствии, разумеется, никто никаких вольностей себе не позволял. Хотя один прокол был. Как-то Славка Кравченко, что жил в интернате для ребят из соседних деревень, на урок опоздал и директора, сидящего на задней парте, не заметил. Проходя мимо учительского стола, остановился, погладил Федора Евгеньевича по лысине и, нагло улыбаясь, сказал:
Вы, Федор Евгеньевич, причесаться забыли. А ведь у нас столько красивых девочек в классе! Стыдно, батюшка! Может, расчески нет? Так подарю. И демонстративно вынул из кармана расческу да еще стал сдувать с нее прилипшие волосинки.
И тут гробовую тишину разрезал глухой голос Георгия Ивановича:
А ну-ка подойди сюда, мальцик! Вместо звука «ч» у директора всегда звучало «ц»: Георгий Иванович был южных кровей.
Славку как ветром сдулотолько дверь хлопнула. Что было потом, гадали всем классом. Несколько дней Славка в школе не появлялся, а когда пришелрассказывать что-либо категорически отказался. На все докучливые вопросы только отмахивался, из чего следовало, что досталось ему не хило.
И все же измываться над историком в классе продолжали.
Однажды Борька сел сзади Илоны и заговорщицки прошептал:
Гагара! Давай хохму устроим. Я сейчас тебя буду тихонько по спине линейкой бить. А ты вой подними, отмахивайся, Феде жалуйся, ладно? Он от тебя без ума! Сразу заступаться ринется.
И не успела Илона ничего ответить, как Борька защелкал линейкой по спине, не больно, хохмы ради.
А что Тарасов слушать мешает! подала голос она.
И, развернувшись, с превеликим удовольствием звезданула Борьку наотмашь по упругой грудине.
Федор Евгеньевич одним прыжком оказался у Борькиной парты.
А ну, Тарасов, прекрати сейчас же!
И тут Борька такое выдал!. Вскочил, рванул на груди рубаху, да так, что пуговицы звонко посыпались на пол и заорал словно сумасшедший:
На, гад! Стреляй в революцию!!!
Федор Евгеньевич отпрянул, а класс после минутной тишины взвыл! Фраза эта была выдрана Борькой из известного сериала, который в ту пору шел по телевизору. И даже Илона не могла сдержать смеха. Борька, довольный своей прикольной шуткой, простодушно лыбился ей, смешно растягивая руками щеки в стороны. Гоготал не только класссмеялся вместе со всеми и сам историк.
Вот такой он, Борька Тарасов! Притом еще настырный и своенравный до безобразия! Пристанет, как липкая смола к рукам, от которой не отскоблить ладони, чем только ни три! И вообще, если перечислять его «тараканов», на руках и ногах пальцев не хватит. Словом, одиозная личность! Выражение это«одиозная личность» Илона узнала совсем недавно. И к Борьке, на ее взгляд, оно очень подходило!
Как он тогда про Владика сказал? «Кости давно сгнили» Идиот! Владик ему, Бульбе, не чета! И останется в ее памяти на всю жизнь!
В субботу, гуляя со Светкой по парку, все время оборачивалась, словно чей-то неотвязный взгляд колол ей спину.
Ты что, боишься кого? спросила Светлана.
Да ты что! Когда это я кого-нибудь боялась?!
Это было явной бравадой. Поняла, но перед подругой каяться не стала. Вычитала где-то, и врубились слова в душу: «Покайся в своем грехе Богуи будешь прощен. Покайся людями будешь осмеян!»
А зачем тогда оглядываешься на каждом шагу? допытывалась Светка. Светкина манера задерживать дыхание перед каким-нибудь щекотливым вопросом Илону всегда раздражала. Наберет воздуха в легкие, откроет рот и замолчит, будто раздумывает, говорить или нет. Вот и сейчас выдохнула: Ждешь кого-то?
Что пристала?! Видит же, что не хочется ей отвечать
Нет! Прозвучало это резко и грубовато. Подруга обидчиво скосила на нее глаза. Прости, пожалуйста, поторопилась извиниться Илона. Кого мне ждать-то, кроме тебя? Сама ведь знаешь. Просто голова разболелась. Пойду домой, ладно?
Слукавила, конечно. Этот Борька вносил дискомфорт в ее состояние. И хотя явных причин для волнений вроде не было, тревога не исчезала.
Может, тебя проводить? предложила Света. Темно уже. А у вас там такие кусты непролазные.
Их улочка, Молодежная, действительно, пряталась за разросшимися кустами черемухи. Во время цветения аромат черемухи дурманил голову, а летом глазам открывалась ужасная картина. Деревья затягивались паутиной. Какая-то мелкая тля съедала листья дотла. И если бы не паутина, можно было подумать, что на деревья обрушился великий пал, сжигая все на своем пути. Видеть такое зрелище было больно, но кому есть дело до ничейных кустов? Тем более что от уличной дороги их отделяла глубокая канава.
Так проводить? переспросила Светлана.
Еще чего! отмахнулась Илона. А потом я тебя провожать буду, да? Ну-ну! Или родителей мобилой вызывать? Мол, мы, тети шестнадцатилетние, боимся темноты? Дурдом! Даже в голову не бери. До завтра!
Однако, проходя мимо кустов, стала невольно прислушиваться к каждому шороху и хрусту. Старалась не озираться. И, отгоняя страх, принялась мысленно стыдить себя: «Ну что, Гагара? Поджилки затряслись? Эх ты, птица вольная! Борьки испугалась! А страхи-то, они притягивают неприятности. Подруг этому учишь. А сама довела себя трусостью до слуховых галлюцинаций!» Только какие там галлюцинации Опять этот хруст!. Кто там: человек или зверь? Звуки становились все отчетливее. Остановилась, затаила дыхание. И тут на нее сзади кто-то накинулся и крепко зажал рот рукой. В лицо пахнуло перегаром, и пьяный Борькин голос прошептал:
Молчи, Гагара! Не больно будет! Я для тебя пуховое ложе подготовил.
Сильные Борькины руки потащили ее через канаву в заросли кустарника. Губы склеил липкий пластырь. Вот изверг! Бандитских сериалов насмотрелся. А грубые Борькины пальцы уже скользили по ее голым ногам. И все смешалось в голове: боль, гнев, стыд, отчаяние!
Всплыла в памяти картинка из далекого детства: тот тихий час в детском саду. Взрослые пьют чай в соседней комнате. Борька взасос целует подушку, называя ее женой, и прыгает на подушке самым постыдным образом. А она от ужаса и гадливости натягивает на голову одеяло, чтобы не видеть и не слышать всего этого.
И снова Борькин возбужденный шепот-бред в самое ухо:
Прости, Гагара! Не хотела разговоратеперь терпи. Уж как получится!