За пояс из узорчатой ткани с металлическими бляшками был небрежно засунут длинный нож с костяной рукоятью. Тот самый, которым...
- Что главой качаешь, кормилец? - усмехнулся пацан.
Олег Иваныч поморщился - опять эти дурацкие слова: боярин, кормилец... Да и на "ты". Нет, конечно, подростки все непосредственны, но не до такой же степени, чтобы тыкать абсолютно незнакомому взрослому.
- Зови меня просто Олег Иваныч, - вздохнув, посоветовал Олег и, в свою очередь, поинтересовался именем неожиданного знакомца.
Тот представился тоже как-то странно: "Вольный слуга софейский Григорий, Федосеев сын, Сафонов". Вот так-то. Не просто Гриша Сафонов, а Федосеев сын. Да еще какой-то "слуга софейский"! Нет, ну точно - псих! Интересно, а чего такого от него хотели вызнать?
- И сам не знаю, бо... Олег, свет Иваныч, - пожал плечами Гришаня (так он разрешил себя называть), - догадываюсь только...
Историю, в двух словах изложенную "софейским слугой" Гришаней, Олег Иваныч что-то не очень и понял. Какой-то "Онисифор-инок да Пимен, софейский ключник"... опять - софейский! Вот с этим Онисифором и прибыл сюда Гришаня, аж из Новгорода, зачем - то Онисифор знал да Пимен.
- Он ведь мне ничего и не говорил, Онисифор-инок, - потянулся Гришаня, - так ведь и я не в сенях найденный, смекнул, что к чему. Злато-серебро Пимен-ключник с Онисифором, взалкав, ищут! А еще иноки... То злато, что вез с Заволочья софейский ушкуйник Олекса. Вез, да не довез, напали лихие люди, шильники, всех поубивали, а злата-серебра не нашли схоронил его где-то Олекса, как чувствовал. Онуфрий Ноздря из всех ушкуйников один упасся, возъявился в Новгороде, пришел в храм Святой Софии, ко владыке Ионе. Однако до Ионы так и не дошел - Пимен перехватил, ключник. Отправил Онуфрия восвояси, ко владыке бросился, рек: надобно, мол, побыстрее обонежские списки составить - сколько кто чего должен Софейскому Дому, в общем, послал Онисифора, со людьми софейскими, из коих всех Онисифор со списками в обрат отправил, одного меня с собой взял, потому как места мне тутошние знакомы, а на Спасском погосте Шугозерском - дядька мой живет своеземец Мефодий...
Гришаня замолк вдруг, напряженно вслушиваясь в утреннюю тишину леса. В кустах пели жаворонки и еще какие-то птицы, рядом, под самым Гришаниным носом деловито жужжал шмель.
- Когда отъезжали, слух по Новгороду прошел, будто Онуфрий Ноздря живота лишился, - отмахнувшись от шмеля, тихо промолвил отрок. - Утоп, грят, по пьяни в Волхове. А третьего дня эти появились, - Гришаня сплюнул, Окаянные - Тимоха Рысь у них за главного, да еще Митря Упадыш Козлиная Борода, да Ондрюха Цыганский Рот. Тот, кого я ножиком... Зря ты не дал остальных прирезать, боярин, ой, зря! Намучаемся еще с ними.
Выслушав, Олег Иваныч с сожалением посмотрел на Гришу. Вот ведь как случается, вроде умный парень, а псих! Полный шизофреник. Хотя, может, в чем-то его рассказ и соответствовал истине, по крайней мере в том, что касалось "лихих людей шильников". С ними-то и сам Олег Иваныч столкнулся, не далее как вчерашним вечером. И весьма близко столкнулся...
Внимательно посмотрев на задумавшегося Олега, Гришаня вдруг упал на спину и принялся громко хохотать, приложив к животу руки.
- Обувка у тебя смешная, Олег Иваныч, - сквозь смех пояснил он. - Да и порты. А про рубаху уж и молчу!
Олег Иваныч пожал плечами. Ни в своих кроссовках, ни в джинсах, ни тем более в рубашке "от Армани" он почему-то ничего смешного не находил... в отличие от юного психа.
- "Дженова Джеанс"!
Прочитав надпись на лейбле, Гришаня перестал хохотать и важно сообщил, что надпись "латынская", а Дженова - "фряжской земли град". Он еще что-то порывался сообщить по поводу одежды нового знакомца, однако вдруг замолчал и затаился в кустах, увлекая за собой Олега. Ему, видите ли, показалось, будто ветка в лесу хрустнула.