- Не знаю, - сказала Таня и как-то грустно замолчала. Я замолчал еще более грустно. Потом напыжился и сказал:
- А вообще, девочка моя, ты сейчас соберешься, оденешься и пойдешь на шоссе ловить машину. Так надо. Я оставлю тебе свой телефон, а ты оставь мне свой. Ладно?
- Хрен тебе, - ласково сказала Татьяна. (Она сказала еще ласковее, но я решил пощадить нравственность моих читателей).
- Я не могу тебя здесь оставить, - пожаловался я. - У меня очень важная встреча.
- А мне насрать на твою важную встречу, - сказала Татьяна (здесь я уже перестаю щадить нравственность моих читателей), - я люблю тебя и отныне буду любить всегда. И навсегда останусь с тобой вместе. Писатель, … твою мать!
"Хана, - подумал я. - Вот так мне, пожалуй, еще никто в любви не признавался. А может, я все еще сплю?"
И тут замигала сиреневая лампочка и загудел этот проклятый сигнал.
О Боже!
- Татьяна, я сейчас буду разговаривать. Так вот: тебя здесь нет. Ты поняла?
- Поняла, - ответила Татьяна, хлебнув еще немного шампанского.
- Ясень, Ясень, с добрым утром, вызывает Тополь.
Конечно, он сказал "прием", но, пересказывая наш исторический диалог, я позволю себе не употреблять это дурацкое слово. Здесь и далее. Поверьте, очень тяжело с похмелья говорить каждый раз "прием" - сблевануть можно.
- С добрым утром, Тополь, - вяло откликнулся я.
- Как самочувствие, Ясень?
- Нормально. Движемся прежним курсом. - Ты один. Ясень?
- Почти. Со мной пятеро друзей с женами и двое слуг, но все пьяные в жопу, поэтому мы можем считать наш разговор конфиденциальным.
- Идиот! Прекрати паясничать. Пойми наконец, уже настало утро. Она слышит нас?
- Нет, Тополь, она как раз пошла пописать.
Татьяна хрюкнула в ладонь, но Тополь, наверно, услышал и сказал:
- Брешешь ты все, Ясень. Тебе сейчас, конечно, хорошо, я понимаю. Наверно, принял уже. Но дело начинается серьезное. Пора включиться, Ясень. Иначе ты плохо кончишь.
- Кончаю я всегда изумительно хорошо, - самодовольно заявил я, но это была последняя шутка, я уже сам почувствовал, что хватит. - Слушаю тебя очень внимательно, Тополь.
- Ты …енно внимательно слушаешь! - Тополь сорвался на матюги, но в эфире что-то отчаянно заверещало, словно некий вселенский цензор вычеркнул из контекста площадную брань. - Ну скажи, идиот, что я буду делать с этой твоей девкой?!
Я ответил холодно и зло, подчеркнуто разделяя слова:
- С этой. Моей. Девкой. Ты, Тополь. Ничего. Делать. Не будешь. Понятно?
И он почему-то вдруг сразу успокоился. Помолчал секунды три и начал говорить совсем о другом:
- Ты ехал в Заячьи Уши?
- Да.
- Ну вот туда и поезжай.
- На "Ниссане"?
- Нет, на лошади. Я буду ждать тебя возле твоего дома.
- И сколько вас там?
- Ну, со мной, естественно, будут пятеро друзей с женами и двое слуг. Все - трезвые.
- Понятно. А ты знаешь, где мой дом?
- Я про тебя все знаю, идиот. И чтобы ты был там через полчаса. В экстренных случаях вызывай. Долгий завтрак и всякие утренние нежности экстренным случаем считать запрещаю. Опоздание без уважительной причины будет строго наказано. Все. Конец связи.
- И вот с такими людьми приходится работать, - сообщил я, повернувшись к Татьяне.
Она сидела какая-то совершенно потерянная и невидящими глазами смотрела в одну точку.
- Кто он? - спросила она.
- А вот этого тебе лучше не знать, - подыскал я эффектный ответ на ее незамысловатый вопрос. - И вообще, Танюшка, лучше уходи, честное слово, не ввязывайся ты в это дело, не надо. Они еще не знают тебя. Ты сейчас оденешься, поймаешь машину и уедешь отсюда навсегда. А если все будет хорошо - а все еще будет хорошо, Танюшка, - я тебе обязательно позвоню. Договорились?
Она молча помотала головой.
- Уходи, - сказал я и выдал последний аргумент: - Ты можешь погибнуть.
- Наплевать. Я не брошу тебя. Я не могу тебя бросить.
- Что за детский сад, дурашка? Тебе же тридцать лет. У тебя дети есть?
- Неважно.
- Неважно? А что же тогда важно? Ты понимаешь, что мне нельзя помочь? Ты мне не сможешь помочь! Понимаешь?!
- Смогу, - оборвала она меня с такой уверенностью, что я вздрогнул. - Одевайся скорее, чудик. Мы же опоздаем.
Мы. Она сказала "мы". Она уже все решила для себя. И было бесполезно уговаривать ее, что-то объяснять, рассказывать чистую правду или, наоборот, красочно врать, придумывая киношные ужасы про ожидающуюся бандитскую разборку. Она сказала очень просто: "Мы опоздаем". И это подействовало. Я хлебнул из бутылки еще капельку и чисто ради выпендрежа надел давеча обнаруженные вместе с полотенцем новые трусы.
- Люблю после ночи любви надевать свежее белье, - прокомментировал я этот свой поступок.
- Можешь и джинсы новые напялить, - буркнула Татьяна.
- А что, есть? - удивился я.
- Валялись тут где-то… Да вот же они!
Я натянул новые "левиса" аккурат по мне и растерянно спросил:
- А мои-то где штаны?
- Не знаю, - зевнула Татьяна и невинно предположила: - Может, сгорели вчера в костре?
- Здорово мы, стало быть, нахрюкались, - ответил я. В итоге не удалось найти ни одного предмета из моей вчерашней одежды. Но эта странность не показалась мне самой важной, тем более что пистолет, нож и "набрюшник" с деньгами и документами были на месте. Некогда было думать о всякой ерунде. И особенно некогда стало после того, как, роясь в багажнике в поисках новых носков и кроссовок, кои там, конечно же, нашлись, я снова наткнулся на давешний зловещий сверток. Внутренний голос подсказал мне: разверни. Это был все-таки "Калашников". Укороченный десантный вариант. И к нему два запасных рожка. Я поднял все это хозяйство и переложил на сиденье справа от водительского.
Татьяна подошла, посмотрела, задумчиво провела тонкими пальчиками по стволу и спросила:
- Этот тоже газовый?
Вот это девчонка! Я обнял ее, прижал к себе на мгновение и прошептал:
- Пять баллов, как говорил один мой старый знакомый. Или у вас принято шесть? Но все равно я сдаюсь. Едем Вместе.
А когда я завел машину, потихонечку разворачиваясь, вывел ее на шоссе и там остановил, по "жигулевской" привычке давая движку прогреться, Татьяна, севшая сзади, показала мне на часы.
- Сколько минут прошло после его звонка?
И я уже не удивился, услышав уверенный и пунктуальный ответ:
- Семь.
- За двадцать три минуты отсюда и до yшей… Мало вероятно. Но попробовать можно. Все-таки "Ниссан-Патроль".
Я сделал последний глоток, передал бутылку Татьяне, чтобы она ее убрала подальше, и дал по газам.
- Давай вернемся когда-нибудь на это же место, - предложил я, ностальгически глядя в зеркальце заднего вида.
- Давай, - согласилась Татьяна.
Она сидела посреди груды торопливо сваленного барахла и зевала.
- Слушай, а у тебя хороший дом?
- У меня очень хороший дом. И двенадцать яблонь.
- Яблоки еще не поспели, - проявила она знание фенологических сроков Тверской губернии. - А на печке у тебя поспать можно?
- Можно. Но летом лучше спать на сеновале.
- Хорошо. Я лягу спать на сеновале.
- Я тоже там лягу. Если только нам дадут поспать.
Татьяна промолчала, словно не услышала этой реплики, и снова зевнула.
Я гнал машину уже со скоростью сто семьдесят. Быстрее боялся - все-таки дорога была извилистой. Я гнал машину и думал.
"Татьяна Лозова. Совершенно случайно встретила на дороге психа, афериста, чокнутого писателя Разгонова, ну, получила от него известную помощь, ну, провела с ним ночь, ну, очевидно, не самую плохую ночь в своей жизни… Однако неужели этого достаточно, чтобы теперь умчаться с ним в неизвестность, навстречу опасной авантюре, навстречу смерти, быть может? Любовь? Возможно, это любовь. Возможно".
Я чувствовал, что была еще какая-то тайна, была какая-то страшная, зловещая тайна в судьбе этой рыжей девочки Тани Лозовой, и она действительно хотела помочь мне, и действительно могла помочь, а я действительно хотел и, наверно, мог помочь ей. Вот в чем было дело. И мы летели сквозь этот безумный грозовой и солнечный август со скоростью сто семьдесят в неизвестность.
Неизвестность встретила нас очень скоро. Она вышла на дорогу, и я вынужден был затормозить, увидев издалека перегородившую мне путь фигуру.
Ручку передач я бросил в нейтралку, а скорость упала, Думается, почти до пешеходной, когда метрах в пяти от стоящего с широко расставленными ногами человека я понял, что тормозить-то было как раз и не надо. Дальше все произошло одновременно. Татьяна крикнула:
- Газуй!
Я включил вторую передачу и вдавил акселератор в пол.
Человек на дороге выстрелил с двух рук, точно прицелясь в мою инстинктивно наклонившуюся к баранке голову. И в ту же секунду, отбросив тяжелый пистолет-пулемет типа "кедра", подпрыгнул и колесом перекатился по асфальту в кювет, кажется, его ботинки даже чиркнули по капоту рванувшегося вперед "Ниссана".
Я еще не успел подумать, почему это звук выстрела показался мне очень странным, когда Татьяна, схватив с переднего сиденья автомат, перекатилась по салону, с невероятным проворством распахнула маленькую створку задней двери и коротко распорядилась:
- Пригнись!
Я еще успел увидеть, что за нами едет машина, а потом все зеркала ушли из поля моего зрения, потому что на повороте нужно смотреть только вперед, если лежишь мордой на руле, вокруг свистят пули, а помирать еще не хочется.