- Не надо.
Мы стояли на узкой тропинке очень близко друг к другу и курили. Стало уже совсем темно, и только огонек сигареты при каждой затяжке выхватывал из мрака ее чумазые щеки и крохотные капельки, застывшие на ресницах.
- Пошли, - сказал я, - чего тут стоять? Я же коньяку обещал.
"Ниссан" уютно светился изнутри маленькими внутрисалонными лампочками, и мне вдруг пришло в голову, что, прежде чем доставать свою походную фляжку, следует, как выразился этот Тополь, "пошукать в багажнике". Почему-то я решил, что там и коньяк будет. И можете удивляться, но я не ошибся.
Коньяк я увидел почти сразу, едва открьи большую створку задней двери и смахнул с верхней коробки в сторону бесчисленные пакетики с орешками, сушеными фруктами, конфетами и печеньем. Я увидел коробку коньяка "Хэннеси". Запечатанную коробку. Сомнений не было. Это я возил в коробке из-под компьютера картошку или в коробке из-под голландского бренди Андрюшкины шмотки. А в этой машине коробок "из-под" явно не держали. Здесь было все без дураков: раз коробка "Хэннеси" - значит, шесть бутылок роскошного французского коньяка. Я вынул одну.
- О! - сказала Татьяна. - Красиво жить не запретишь.
- К сожалению, - сообщил я, срывая черное колечко плотной фольги и аккуратно вынимая пробку, - традиционных для этого напитка фужеров в форме тюльпана я с собой не захватил, есть только пластиковые стаканчики.
- Сойдет, - улыбнулась Татьяна.
Улыбнулась впервые за вечер. А улыбка у нее была чудесная, какая-то по-детски чистая и беззаботная. И опять накатило. Все тот же ностальгически сладкий и горький одновременно поток ассоциаций: Майка… Лозова… Чистякова… Белый лед арены… белые костюмы… белый снег на замерзшей реке… белый дом… белые цветы на могиле… "белый, белый день"…
- Выпьем! - сказал я решительно, отгоняя наваждение.
- Со свиданьицем! - предложила она.
- Со свиданьицем, - согласился я.
Коньяк был мягким и изысканно ароматным, но я выпил свои сто грамм одним махом. Удивительно, что Татьяна сделала то же самое, хотя я налил нам поровну, и не закашлялась, не поперхнулась, а, облизнув губы соблазнительным язычком, сказала:
- Класс!
Мы помолчали, смакуя оставшийся во рту тонкий привкус. Потом она спросила:
- Тачку на гонорар, что ли, купил?
- Издеваешься? На гонорар от последнего романа едва можно было купить видеодвойку. Теперь мало кому платят так, как раньше. Да и тачка-то не моя, - поспешил я добавить зачем-то. - Конторская. Видишь, номер какой?
- В номерах я ничего не понимаю. А ты, значит, водитель, а не писатель, - разочарованно протянула она.
- Нет, - сказал я, - особо ценный сотрудник, которому доверяют такую машину.
- Вот как. - Не очень-то она мне верила. - И чем же ты занимаешься?
- А вот это, дорогая моя Танюшка, коммерческая тайна.
- Понятно. Ну а едешь-то ты куда?
- Хороший вопрос. Я бы сказал - законный. На него не ответить трудно. Но можно я отвечу вопросом на вопрос? Ты куда-нибудь торопишься?
- Теперь уже нет.
- Что значит "теперь"?
- Н-ну, во всяком случае, до утра мне спешить некуда.
- Аналогично. Я тоже утром жду именно здесь одного человека.
- Женщину? - спросила она быстро.
- А это имеет значение?
- Может быть. - Татьяна загадочно улыбнулась.
- В таком случае отвечаю как на духу: я жду мужчину и сексуального влечения к нему не испытываю. А больше я ничего о себе не скажу. Давай поиграем в "Последнее танго в Париже".
- Уже не получается: мы назвали друг другу свои имена.
- Но ты не назвала фамилию.
- А ну ее к черту, мою фамилию! - с сердцем сказала она. - Не получается "Последнее танго", тем более что я читала твой роман, твою "Подземную империю".
- Ого! Ну и как?
- Нормально.
- "Нормально"! - передразнил я. - Да это гениальная вещь! Роман века.
- Нахал ты, Разгонов, ужасный нахал. Пожалуй, даже хам. А эти непристойные намеки с "Последним танго"! Во что ты здесь собираешься играть?
- Узнаешь, - произнес я многозначительно. - Ты все узнаешь. Но давай сначала покончим с некоторыми формальностями.
- С какими еще формальностями?
- Ну как же, откровенность за откровенность. Я признался, что не жду завтра утром женщину, а ты расскажи, кто был этот человек в "Жигулях".
- Господи, да никто! Почти случайный попутчик. Знакомый знакомых, который согласился меня подвезти… Оказался полнейшей свиньей.
- И это все?
- Все. Очень кушать хочется.
- Золотые слова, Танечка! Я уже битых три часа хочу жрать, как сто китайцев.
Сначала мы решили сделать костер. Нет, не потому, что холодно, а потому, что темно, и вообще для романтики. Казалось как-то пошло ужинать летним вечером, сидя в машине, да еще когда ужин праздничный - с коньяком и шампанским. Шампанское в багажнике тоже нашлось, и, естественно, французское. А еще там нашлись офигительные австрийские лоточки из фольги со встроенным подогревом. Я о таких раньше только слышал от приезжающих из-за границы, но в последнее время поговаривали, что их завозят и в наши супермаркеты. И было в этих лоточках на выбор несколько ресторанных блюд. Мы с Татьяной остановились на лангете с грибами. Из багажника "Ниссана" сыпалось все, как из рога изобилия: ветчина, осетрина, соленые огурчики, маринованные оливки, свежие помидоры, бананы, киви, какие-то соки, крекер, шоколадные конфеты и еще черт знает что.
- Ты каждый день так ужинаешь? - поинтересовалась Таня.
- Нет, - ответил я как можно серьезнее. - Обычно я ужинаю в ресторане. Просто сегодня день такой странный получился.
Потом мы обнаружили почти на дне багажника складной столик и четыре складных стульчика. И, уже окончательно войдя в роль, я пробурчал:
- Забыли тент положить, мерзавцы!
- Обойдемся, - сказала Татьяна.
- А если дождь?
- Продолжим праздник в машине.
"Да, кто-то явно собирался на пикник", - думал я, рассеянно осматривая еще не вынутые из "Ниссана" припасы, и наткнулся взглядом на красноречиво промасленную тряпку, под которой угадывались очертания "АКС" или чего-то вроде этого. Ужасно захотелось развернуть его, но при Татьяне это было бы полным безумием.
- Накрывай на стол, - сказал я ей тихо, и в этот момент новая мысль обожгла меня, как прикосновение оголенного провода: "Ну я-то завтра собрался умирать, а при чем здесь Таня? Имею ли я право пудрить ей мозги? Ведь автомат в тряпочке - это уже не игрушки. Я должен рассказать ей правду. Но тогда… Тогда не будет романтического ужина, прекрасного вечера, не будет любви, и едва послышавшиеся звуки танго, последнего парижского танго, растворятся в тишине или в пронзительном вое сирены… Вот именно! (Это была еще одна мысль, примчавшаяся вдогонку.) Ты можешь рассказывать всю правду о себе, но не о Тополе. Тебе что, разрешили болтать кому попало о хозяевах "Ниссана"? Да, может, тут в каждом шурупе "жучки" установлены. Ясень, у тебя нет выбора. Ты уже работаешь на Тополя, кем бы он ни был. И с этой девчонкой ты будешь молчать о работе. И вам будет хорошо вдвоем, а наутро ты попросишь ее уйти, ничего не объясняя. Она поймет, ты же видишь, какая она - она обязательно поймет. А еще ты должен сообщить Тополю, что ты не один. Хотя бы потому, что ты не знаешь, в котором часу наступит его утро".
- Миш, у тебя есть ножик, помидоры порезать? Ее вопрос словно разбудил меня, и в задумчивости я чуть было не брякнул, как Деточкин в "Берегись автомобиля": "А черт его знает, что там есть".
- Ножик… - протянул я, собираясь с мыслями. В "Ниссане" я бы искал его глупо и долго; Поэтому я шагнул к своему рюкзаку и извлек из кармана любимый складной офицерский нож.
- Слушай, - улыбнулась Татьяна, - а зачем ты возишь с собой рюкзак?
Я перешел на зловещий шепот и сообщил:
- Я диверсант. В рюкзаке у меня тротил, чтобы взрывать железнодорожные мосты.
- А-а, - сказала Татьяна.
- Да просто старая привычка автомобилиста. Любая машина может выйти из строя, а при движении пешком ничего нет лучше рюкзака.
- А вот эта машина часто выходит из строя?
- Эта? Пока еще ни разу.
Потом я пошел поискать дров для костра. И мне повезло. Совсем неподалеку кто-то спилил березу, а увез не все - бревнышки помельче остались аккуратно сложенной кучкой. Как раз то, что мне надо. Вряд ли это были дрова все для того же пикника, но я уже ничему не удивлялся. Если бы даже бревна были поколоты, а рядом стоял мангал, лежали бы шампуры и коробок спичек с приколотой к нему запиской: "Вам, дорогой Михаил Григорьевич", я бы и это воспринял как должное. Ведь когда идут такие навороты, становишься вдруг отрешенным и царственно спокойным. Кажется, это называется запредельное торможение. С запредельным царственным спокойствием я надрал с бревен бересты, рассовал ее по карманам, а поленьев взял столько, сколько мог унести. И пошел к машине.
- Все почти готово, - поведала мне Татьяна. - Пойду позвоню по телефону.
- Что?! А-а… Валяй. Только далеко не отходи. Темнотища. Мало ли что…
- Далеко не пойду. Хворосту только пособираю. А то ты принес какие-то столбы. Как их разжигать-то?
- Эх, женщины! Ничего вы в кострах не понимаете. От хвороста один треск, а эти гореть долго будут. Ну, давай скорее…
И она скрылась за березами. Нужно ли объяснять, куда я ринулся в ту же секунду?
- Тополь, Тополь! Вызывает Ясень! Прием.
- Говори, Ясень. Прием.
- Тополь, я здесь не один. Если она подойдет, я мгновенно прерву связь. Ты понял? Просто я хотел…
- Ясень, ты идиот? Почему сразу не сказал? Кто она? Прием.