Всего за 269 руб. Купить полную версию
Выйдешь
Колечко, как будут звать моего мужа? Аксинья. Ты у нас грамотная.
Кольцо, как живое, подпрыгивало, стукалось о края глиняной плошки, ловило отблески умиравшей свечи.
Звяк
Аз
Звяк
Буки
Звяк
Веди
Звяк
Глаголь Колечко утихло, закрутилось на месте. Все? Глаголь! Гусь Горох насмехалась Аксинья.
Ну тебя! Сама с гусями милуйся, скривилась Ульяна. Георгий подходит
Или Григорий Ты знаешь хотя бы одного?
Нет таких. Аааа, есть!
Кто?
Дед Гермоген. Да он древний такой. Идет, и песок сыпется. Ой, не могу! Девки повалились на пол от смеху, чуть не уронив чашку с водой на пол.
Нет, за Гермогена не пойду! Морщинистый дед был самым старым мужиком в деревне. Сколько ему лет, он сам уж не помнил. Аз Алексеюшка. Врет все.
Долго еще Ульяна терзала кольцо. Спрашивала. Будет ли любить ее муж будущий? Сколько деток будет? Серебряный ободок исправно отвечал: муж будущий любить будет, трое детей.
Хватит уже, давай я погадаю. Аксинья и не сдерживала нетерпения.
Теперь в кольцо был продет темный чуть завивающийся волос, и последовали те же вопросы, заданные уже нежным голосом Аксиньи.
Колечко-колечко, выйду ли я в этом году замуж? Если да, стукни по миске раз, я пойму.
Колечко крутилось, крутилось и стукнуло один раз.
Значит, и я выйду замуж скоро За кого? Скажи, колечко, всю правду.
Аз Аксинья продолжала перебирать буквы, и сердце трепыхалось, и руки подрагивали.
Звяк
Глаголь Колечко, колечко, шутишь ты над нами. И у меня жених Гермоген, прыснула девушка. Да как же так? Знаю я, как мужа моего будущего зовут. И ничего не поменяешь Уголки губ опустились.
Никита? А ты о другом мечтала имени? А, Оксюшка? Ульяна, блестя глазами, лукаво смотрела на подругу.
Не хочу больше гадать, давай спать. К чертям женихов!
Нравится тебе Семка соседский. От меня не скроешь. Слова плохие про него говоришь. То притянешь, то оттолкнешь А сама аж светишься, как его завидишь. Рыжик возилась на лавке.
Аксинья потушила лучину и быстро нырнула под тряпичное, набитое пером одеяло.
Слышишь, как черти воют за стенкой. Зря ты, Оксюш, поминала их, раздался через несколько мгновений встревоженный голос Ульянки.
Вьюга разгулялась не на шутку, закручивала снег в безумном танце, гремела утварью во дворе, протискивалась в щели меж бревен, законопаченные теплым, надежным мхом.
На Святой неделе чертям не время колобродить. Они попрятались давно. Спи, Рыжик.
Чистое девичье дыхание, одурманенное сном, закружилось над печью. Не были еще разбужены юные сердца, жили девчушки спокойно, по-детски воспринимая окружающий мир как источник радостей и забав, не изведали мук любви и ненависти. Все это им только предстояло познать.
* * *
На Тимофея-весновея в Еловую вернулись пятеро парней, отправленных строить государеву дорогу. Проложенная еще полсотни лет назад, Чердынка петляла от Соли Камской по Каме, Вишере и еще десятку мелких речек, потом волоком до Тобола и дальше уже до Оби с Иртышом. Долго и муторно было по ней добираться до Тобольска, Тюмени и полудюжины острогов, что основали казаки на земле сибирской.
Царь Федор Иоаннович доверил славное дело посадскому человеку Артемию Бабинову, ничем особо не отличившемуся, промышлявшему продажей соли, мяса, скобяных изделийвсего помаленьку.
Лучшие солекамские купцы хмуро шептались:
С чего это такие почести? Поди на лапу воеводе да подьячим дал, пройдоха.
Артемий, промышлявший зверя, ходил частенько по окрестным лесам, прокладывал тропы. В нескольких десятках верст от города, у Чаньвинской пещеры, он увидал, как вогулы обряды свои срамные, языческие творят. Ухмыльнулся Артемка, перекрестился. Пошли вогулы от пещер к своим диким жилищам, Артемказа ними. Ветки ломал, тропу метил, по таким чащобам они шлине приведи Боги вышли прямо к верховьям Туры.
Вот они ворота в Сибирь-то! почесал лысый затылок Артемий.
Пришел он к подьячему, составили письмецо. Стал Артемий на стройке командовать. Деньги немалые выделили, большая ответственность и почет немалый. А лес рубить, дорогу расчищать, мосты строить крестьян отправили. С каждой деревни согнали парней да бобылей.
Ревели еловские матери и невесты, чуть не на коленях за Гермогеном ползали. Но он был неумолим. Выбрал самых крепких и смышленыхЛешку Ермолаева, брата Анфискиного, Фадейку Петрова, Игната Петуха, двоих парней петуховского племени. Галина, мать Лешкина, рыдала пуще всех. И так нищета, прореха на прорехе. Без сына муж все хозяйство пропьет.
Прямо на глазах моих. Вот стоял Лешка! И нет его. Дерево хрясь, а головешка раскололась, как черепок. А там месиво белесое, кровь. Страсть такая! Лежит, а головы нет. Только шутил, в снег сопли сплевывал! рассказывал Игнат Петух вечно пьяному Ермолаю, зареванной Галине.
Нет счастья мне, ревела на всю деревню Ульяна, прошлой весной давшая жаркое согласие на предложение косолапого Лешки. Лешенька-а-а-а, на что ж ты меня оставил!
Каждую ночь бурливые девичьи слезы пропитывали насквозь соломенный тюфяк. Аксинья утешала подругу:
Хочешь, бусы коралловые свои подарю? Ульян, не плачь так.
Бусы? Те, красные? Давай.
Скоро Рыжик прыгала по избе, нацепив на сарафан обновку.
Угомонись, девка, прикрикнул Василий. Ульяна пугливо втянула шею.
Молодость быстро стирает горе, затмевая его радугой надежд и предстоящих радостей. Скоро Рыжик забыла о неудачливом парне, чьи кости закопаны были где-то у обочины Бабиновской дороги.
Игнат Петух как вернулся, так озоровать стал, девок щупал. Всем, кто соглашался его слушать, повествовал про озорных вогулок, про дремучие леса и норовистые реки, которые укрощали они во славу царя Федора Ивановича. Не все верили его россказням, но на любой вечерке был он желанным гостем.
Крестьяне получили свои копейки, Бабиновбогатые земли в верхнем течении Яйвы и свободу от податей, а Соль Камская стал еще пуще расти и богатеть, преисполняясь ощущением собственной значимости.
Город кормил, поил, как беспутная девка в кабаке, совращал, снаряжал в сибирские дикие земли всех тех, кто искал там славы, денег или лихой удачи, а собирал часто иной урожайболезни и смерть.
* * *
Солнечным березовым утром отец и Аксинья отправились на базар. Воздух был морозным, но приближение весны чувствовалось во всемв прозрачном воздухе, особом запахе готовой пробудиться природы, в перезвонах птиц. Василий хмурил брови: с Федей приключился очередной приступ. Полночи Анна успокаивала его, утирала лоб холодной тряпицей.
Солнце яростно светило. На взгорках снег потемнел, стал рыхлым и ноздреватым, как свежий каравай. Каурый резво вез сани, взрыхляя острыми копытами гладкий накат, и порой всхрапывал от озорства.
Болтая по своему обыкновению обо всем на светекак звери зиму переживают, что в городе купить надобно, о деревне и ее обитателях, Аксинья смотрела на отца и видела, что годы оставляют на лице свои следы. Проблескивали серебром волосы, углубились морщины, но стан не потерял еще легкости и быстроты.
Аксинья, сегодня у Ерофеевых гостить не будем, домой сразу поедем. Не огорчайся, в следующий раз с ночевкой
А я не больно-то и расстроена, пробормотала девушка так, чтоб отец, начавший глохнуть на правое ухо, не услышал.
Сдал Василий Ерофееву горшки и кувшины, обменялись они положенными любезностями.
Ишь, невестушка будущая цветет, подмигнул лавочник, Аксинья смешалась, опустила глаза. Скромная девка, верно растишь дочку. А то пошла мода щеки малевать, одобрил Ерофеев. Разговор быстро перетек на другие, куда более важные темы: вырастет ли посошное, не введут ли новый сбор, будет ли выгода от Бабиновки ремесленному люду.
Василий с дочерью ходили по торговым рядам, шумным, пропахшим кожей, пряностями и копченым духом, зашли в Свято-Троицкий собор на обедню, помолиться перед знаменитой иконой. Получив благословение отца Михаила, умиротворенные, с легким сердцем вышли они из храма.