Нет, нет и нет!воскликнула она.Я бы могла этого не делать, но я это сделала! Нет, нет, нет!
Элизабет не сразу расслышала ее.
Ты ко мне обращаешься?
Помнишь, ты сказала, чтобы я пошла на свидание с твоим бывшим мужем?
Да, и что же из этого?
Молли собралась с духом и выпалила:
Так вот, я пошла. И не смогла сказать ему «Нет».
То есть?!
В общем, я с ним переспала.
Элизабет обалдело уставилась на нее, потом губы ее растянулись в улыбку:
С Брюсом? С моим бывшим мужем?!
Старина Брюс. Старина Молли. Вот так штука!.. Господи, да уж не ревнует ли она? О, как эгоистично и жестоко это было бы! Два одиноких, не слишком счастливых человека... Когда она так счастлива,правда, недавно и ненадежно, но, может быть, в самом деле навсегда! Ведь не ушел же он, когда она попросила его уйти сразу! Значит, все надолго... А у Молли с Брюсомскорее всего нет. И разве Молли нужен в постели такой мужчина, как Брюс?
Все это в одно мгновение пронеслось в ее голове. Странные шутки шутит судьба! Но теперь, теперь все должны быть счастливы.
Я просто подумала, что должна тебе сказать об этом...
Между прочим, это было вовсе необязательно. Но уж если тебе так хотелось поделиться впечатлениями, подумала она... Как же ты в таком случае всетаки несчастна, бедняга Молли! И бедняга Брюс. Бедняк бедняка, как и дуракдурака, видит издалека.
Н-ну... Моей матери он понравился когдато,сказала Элизабетто ли для того, чтобы чтото сказать,а что можно сказать в ответ на такое признание лучшей подруги?то ли чтобы придать Брюсу какогото дополнительного веса и очарования в глазах Молли. Да и почему ему было не понравиться маме? Он был вполне надежен, тих, интеллектуален, умел понравиться и поддержать разговор... Не водился с дурными компаниями... В жизни не попробовал наркотика, а напился только один разна первую годовщину их развода. Он все кричал тогда: «Но ведь у тебя же никого нет! Если бы ты ушла к комутоэто можно было бы понять! Но у тебя же никого нет! Девка, дрянь, даже блядью я не могу тебя назвать! Даже этого права ты меня лишаешь! Ну ладно бы, ты ушла к другому! Но ты же ушла просто от меня! Просто изза меня! Значит, я дрянь, так? Ничтожество, так?! Да сама ты ничтожество, у тебя никого нет и не будет!» Больше таких вспышек она у него не помнила. Никогда. Ни до, ни после. Он заснул тогда на ее кровати, а она весь вечер, всю ночь ходила по кухне из угла в угол и думала, что он прав, что он все напророчил верно, но сама мысль о близости с ним противна ей, как мысль о зубоврачебном кресле.
Моейто маме он точно понравится,сказала Молли решительно.
О, какие далеко идущие планы! Неужели она это всерьез? А впрочем, она всего на год старше Элизабет, и со времени ее развода прошло уже девять лет, а Брюс так одинок и так нуждается хоть в комто рядомтем более в энергичной и яркой Молли... Может быть, Элизабет, не обладавшая именно этими качествами, потомуто ему и не подошла? Что же, дай Бог им счастья, тем более что она сама так счастлива!..
Но смутный неприятный осадок всетаки остался у нее в душе после этого разговора. И укрепился, когда через полчаса у входа в галерею, под самым их окном, снова появился приплясывающий рассыльный. Швейцар принял от него букет, по одному виду которого можно было догадаться, что он от Брюса: белые растрепанные хризантемы, его постоянная любовь. Как всякая любовь, они производили достаточно жалкое впечатление. Поймав себя на этих мыслях, Элизабет тотчас раскаялась. Вот вновь появляется у них приплясывающий рассыльный из цветочного магазина. Вестник счастья. Символ радости. Всего две недели назаднет, уже три, о Господи, как летит время!он осчастливил ее, и она расцеловала обалдевшего от неожиданности шефа. Сегодня он осчастливит Молли. Вестник судьбы. Молли кинулась к столику у дверей, на котором лежал букет. Поспешно развернула его. Прочла записку. Расхохоталась. Бросилась к Элизабет и расцеловала ее большими, мокрыми губами, измазав в помаде и обдав запахом табака и кофе.
Ну, положим, делать это было уже совсем не обязательно.
Элизабет долго и задумчиво смотрела в окно, наблюдая, как удаляется посыльный.
На этот раз они опять сидели у него.
Слушай... Тебе со мной действительно хорошо?
Не понимаю, почему ты мне не веришь.
На самом деле он, конечно, все понимал. Но во всех случаях, в любых отношениях ее с мужчинами, подругами, начальниками она добровольно выбирала роль подопечной, слабейшей, младшей. Может быть, это был скрытый инфантилизм. Даже в постели она не любила оказываться сверху. Это могло показаться знаком неопытности, но на самом деле было естественным продолжением ее отношений с мужчинами. Вести, командовать, играть первую скрипку в отношениях она не могла. Да ей и не нужны были другие отношения, кроме тех, в которых она сама была ведомой. С Брюсом, например, все распалось именно изза того, что ему невозможно было отдаться. О, разумеется, только в переносном смысле, хотя, как теперь выясняется, и в прямом. Все действительно познается в сравнении. И в отношениях с Джоном все неожиданно и очень естественно оказалось точно так же. Впрочем, может быть, отношения сами собой всегда отливаются в единственно возможную форму, как форма соляного кристалла в растворе всегда одна и та же? Или Джон просто точнее других и раньше других почувствовал, что втайне она всегда хотела быть рабой, чтобы с завязанными глазами идти за кемто?
Да,но не до конца. Принадлежать комуто до конца было бы для нее немыслимо. Идти вслед за кемтоно иметь право свернуть. Не подчинять своей воле полностью. Сохранять остаток самоконтроля. Ибо, ведомая по природе, она была сильна и выносливаи знала это. Она страдала достаточно, но принадлежала к числу тех людей, которые не выковываются страданием и развиваются по собственной, изначально заложенной программе. Страдание вообще едва ли способно сформировать чейто характер. Ожесточитьда, но выковатьнет. Элизабет была кротким и терпеливым ребенком, но иногда переупрямить ее было невозможно. И потому полное подчинение любимому, полное растворение себя в нем и его в себе было для нее немыслимо. Она слишком уважала себяи даже не как себя именно, но как человеческую особь со своим неотъемлемым правом на свободу. В отличие от Дженнифер, она никогда не принадлежала к феминисткам и считала, что они занимаются ерундой от пустоты своей жизни. Ее жизнь была заполнена искусством, работой, в молодостироманами, пусть даже и платоническими. И одинокими размышлениями над ходом вещей, которыми она не стала бы делиться даже с самым близким человеком. Просто из нежелания обесценивать свои главные мысли.
Может быть, мысль принадлежать мужчине целиком, без остаткабыла соблазнительна и даже восхитительна. Но неосуществима. Ибо принадлежать всегда, во всемзначило для нее отказаться от себя. А в глубине души, краем сознания, она даже сейчас, сидя перед Джоном, понимала, что нет у нее опоры более безусловной, чем она сама. Нет, не было и никогда не будет.
Как все сильные натуры, воспитавшие себя или Богом созданные сдержанными, сильными и глубокими, она была болезненно мнительна. Ей часто казалось, что она делает чтото не так. Когда студентик-славист, некто Саймон Рюйк, не смог однажды кончить в ее постелисоседка по кампусу была предусмотрительно выслана и, кажется, благополучно прилепилась к весьма расхристанной компании,Элизабет чуть с ума не сошла от раскаяния: ей все казалось, что она недостаточно возбудила его. Тогдато, преодолевая брезгливость, она девятнадцати лет от роду впервые познакомилась с оральным сексом, и ее чуть не вырвало. Кончить же Саймон не мог по весьма простой причине, знакомой, без сомнения, каждому представителю мужского пола: он перепил. А Элизабет во всем обвиняла себя и чувствовала себя глубоко несчастной неумехой без какихлибо перспектив в семейной жизни. А когда Брюс в первые месяцы после свадьбы кончал практически мгновенно,она опятьтаки обвиняла в этом себя и мучилась, пока не поняла, что речь идет опятьтаки о вполне естественном явленииследствии большой любви и гораздо меньшего опыта.
Тем не менее даже сейчас, в идеально гармонических отношениях с Джоном, где гармония в постели только подчеркивала гармонию слов, взглядов, прозвищ, шуточек и угадываемых биографий (они не любили говорить друг другу о своих историях,все и так все знали)... Даже сейчас, в этих идеальных (почти! почти!) отношениях, она была не до конца уверена в себенет, не в силе своей привлекательности, а в достаточном умении, в опытности, наконец, в том, что она, откажись Джон от нее сейчас, вряд ли будет еще комунибудь так близка и так нужна.