Всего за 149 руб. Купить полную версию
Странно.
Хорошее настроение стремительно катится с горки и приземляется где-то под плинтусом. Мама ведь никогда нигде без предупреждения не задерживаетсяне бывало ещё такого в моей жизни.
Раз за разом я набираю её номер, но в ответ длинные гудки. Равнодушные, но на десятый звонок мама всё-таки отвечает.
Только в трубке не её голос. Незнакомый мужчина, и от этого холодок по спине.
Вы дочь Иванны Станиславовны Одинцовой? быстро, по-деловому. Грубовато даже.
Я пытаюсь ответить, но вместо этого еле губами ворочаю. Голос мой хрипит, но удаётся кое-как выдавить:
Да, и немного придя в себя, добавляю: Что-то случилось? С мамой что-то случилось?
Мужчина не тратит время на длительные прелюдии: называет адрес больницы, в которую привезли мою маму.
Её плохо стало, слова незнакомого мрачного мужчины, точно выстрел в ночном лесу, оглушают.
Она с ней всё в порядке? Как это плохо стало? Почему? Она она живая?!
Кажется, я кричу, потому что услышанное никак не вписывается в мою привычную реальность. Мама же мама она вечная, как такое может быть?
Приезжайте в Первую городскую, в кардиологию, повторяет, наверное, понимая, что в таком состоянии я могла и не запомнить с первого раза. Да, она живая, на месте посвятят в подробности. Доброй ночи.
Доброй ночи?! Он издевается?
В трубке длинные гудки. Я смахиваю со щеки что-то липкое, холодноеслёзы. Оказывается, я рыдаю и ничего не могу с этим поделать. Чёрт, у меня же совсем нет на это времени! Вообще!
Подбегаю к секретеруместу, где хранятся все наши деньги. Конечно, не сейф, но нам привычно. Внутри, в жёлтой коробочке из-под спазмолитика находится небольшая пачка банкнот. Чёрт, всего несколько тысячтак мало, учитывая, что на любую услугу и самый безобидный препарат нужно очень много. Но большего у нас нет, потому запихиваю деньги в свой цветастый кошелёк и, схватив со столика ключи, выбегаю из квартиры.
На улице вечер, но всё ещё довольно светлолето. Вызываю такси, и буквально через несколько минут серебристый седан останавливается у нашего подъезда. Во дворе оживление: прогуливаются мамочки с колясками, дети играют чуть вдалеке на площадке, пенсионерки и тихие алкоголики тоже занимают свои насиженные места.
Но всё плывёт перед глазами, и я разбираю лишь силуэты, пока ныряю в салон.
Кардиология на Тихомировской, сообщаю адрес, и водитель меланхолично кивает.
Душат слёзы. Я стираю их дрожащей рукой и несколько мгновений трачу на то, чтобы успокоиться. Мне нельзя расклеиваться. Ни в коем случае. У мамы, кроме меня, никого нет, мне нельзя.
Глава 6 Марта
Кое-как придерживаю на плечах одноразовый халат, который мне выдали в регистратуре, бегу по коридору, ищу Веронику Матвеевну Леснинулечащего врача мамы. Мысли в голове тяжёлые настолько, что больно шеей крутить. Потому смотрю строго вперёд и чуть было не пропускаю нужный кабинет.
Мне необходим врач и её ответы. Не может ведь человеку стать плохо просто так? Может быть, маму расстроил кто-то?
Порывисто стучусь и, не дожидаясь ответа, тяну дверь на себя, открываю и вхожу внутрь маленького кабинета. Окно распахнуто настежь, в него врывается вечерняя свежесть, колышет занавеску, напротив него стол, справа полки, слева диван, на котором сидит полноватая короткостриженная женщина в голубом медицинском комбинезоне и пьёт кофе из большого стакана с логотипом Старбакса.
Смотрит на меня, вопросительно заломив красиво очерченную тёмную бровь, а я поясняю, кто я такая, и Вероника Матвеевна кивает, однимаясь на ноги.
Стаканчик отправляется в мусорное ведро, Вероника Матвеевна берёт со стола тонкую тетрадку, на лицевой стороне которой написано Одинцова Иванна Станиславовна.
Только в этот момент на меня сваливается осознание: всё это всерьёз.
Гипертонический криз, скорая успела вовремя, успокаивает меня Вероника Матвеевна, и несколько минут рассказывает, чем чревато такое состояние пациента, от чего именно спасли маму, что могло последовать, не сработай её коллеги оперативно. Хорошо, что она в автобусе ехала, другие пассажиры вызвали бригаду, всё удачно получилось. Упала бы где-то на улице, не факт, что кто-то остановился и оказал помощь. Что вы стоите? Присаживайтесь.
Я спохватываюсь, что действительно всё время стояла в дверях, перепуганная. Но напряжение постепенно стало отпускатьпосле слов Вероники Матвеевны всё кажется не таким страшным.
Как она сейчас?
Состояние стабилизировали, но пока ещё она очень слаба, нельзя допустить повторение. Иначе инсульт более чем вероятен.
Инсульт, господи.
Ей же всего пятьдесят, говорю, еле ворочая одеревенелым языком.
К сожалению, болезни в последнее время очень помолодели. У нас тут лежит в мужском отделении пациент, ему всего двадцать два года. Высокий, сильный парень, жить бы и радоваться. Но инсульт, разводит руками и присаживается за стол. Даже у младенцев он случается, так что но мы сделаем всё, от нас зависящее, чтобы Иванна Станиславовна поправилась и не столкнулась с такими тяжёлыми последствиями.
Мне страшно всё это слушать. Потому что моя мама совсем недавно чуть не умерла, а меня не было рядом, я ничем не могла ей помочь. От этого так жутко.
После предательства и смерти отца, мы с мамой остались вдвоём с кучей долгов и проблем на шее. Прошло четыре года и нам никак не удаётся выпутаться из сетей.
Я поняла лишь одно: кроме друг друга, нам не на кого положиться. И вот так потерять маму страшно и больно. Невероятно. Она этого не заслужила, она хороший человек.
Но слова врача вселяют надежду. Ещё поборемся, да?
Я написала список нужных препаратов, Вероника Матвеевна переходит от лирики к сути вопроса и протягивает мне рецепт, заверенный печатью. В соседнем терапевтическом корпусе есть отличная аптека, купите всё по списку. Как принесёте, сразу лечение и начнём.
Я благодарю Веронику Матвеевну, она скупо улыбается в ответ. Иду к выходу, но вдруг врач останавливает меня:
Марта Артёмовна, вот сумка вашей мамы. В палате не рискнули оставлять.
Я забираю простенькую чёрную сумку из кожзама, машинально проверяю, всё ли содержимое на месте. Вроде бы всё в порядке: телефон, ключи от квартиры, паспорт и кошелёк с пятьюстами рублями внутри, а больше мама ничего с собой и не носит. В заднем кармашке нащупываю что-то плотное, прямоугольное и твёрдоешоколадка. Моя любимая.
Наворачиваются слёзы на глаза. Мама несла мне шоколад, хотела порадовать, а всё вон как вышло
Всхлипываю, отворачиваюсь и, наскоро попрощавшись, выхожу в коридор.
Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти вперёд. Потом прорыдаюсь, когда это всё закончится.
Чтобы отвлечься, смотрю на рецепт, но в глазах пестрит от совершенно незнакомых названий. От сердца, давления, но ведь мама всегда была здоровой и в нашем доме из всех препаратов была разве что Но-шпа и Диклофенак. А теперь
Одно понимаю: маме нужна помощь, а мне нужны деньги. Только где их взять? Потому что я совершенно не верю, что моих жалких четырёх тысяч хватит, чтобы покрыть все расходы.
Как там говорят? Нужно решать проблемы по мере их поступления. Отличные слова, полностью с ними согласна.
Аккуратно сворачиваю рецепт и решаю, что одна минутка ничего не изменит. Я хочу увидеть её, мне это необходимо. Дверь оказывается приоткрытой. Оглядываюсь по сторонам, словно преступление совершаю, и просачиваюсь внутрь палаты.
Мама спит, накрытая по грудь тонкой сероватой простынёй. Волосы выбились из всегда тугого пучка, разметались по плечам, потускнели, спутались. Посеревшая кожа, бледные губы, поверхностное и неравномерное дыхание.
Я знаю и понимаю, что шутки кончились и самое время становиться взрослой, потому бодро бегу в аптеку.
Бежать-то я бегу, только моих денег хватает разве что на треть нужного из списка.
Хорошо, я позже зайду, сейчас просто деньги забыла, делаю хорошую мину при плохой игре, а провизор смотрит на меня с нескрываемым сочувствием.
Она всё понимает, и от этого мне становится ещё тошнотворнее.
К горлу подступает истерика, и я давлю её в себе. В последний раз смотрю на горящий множеством лампочек аптечный киоск и выхожу из здания терапевтического отделения.
Нужно возвращаться, что-то нужно делать. Где-то взять деньги, но в голове самая настоящая каша и ни одной идеи. Набрать Тане? Кому-то из сокурсников? С миру по нитке, да?