Они отождествляют себя с Богом, с его всемогуществом и верят в свою богоподобность. Именно в этом суть их безумия. Они захвачены стереотипом; их коллективное "Я" увеличивается в объеме так, что они уже сами не в состоянии разобрать, с чего начинали, и тогда божественность их покидает. Это не высокомерие, не гордыня; это отрицание личности, доведенное до своего логического предела, когда уже нельзя провести грань между тем, кто поклоняется какому-нибудь богу, и тем, кто сам считает себя богом и требует поклонения. Не человек пожрал Бога - Бог пожрал человека.
Чего они не в состоянии постичь - так это беспомощности человека. Я мал, я слаб, я совершенно безразличен окружающей меня Вселенной. Она просто не замечает меня. Я живу неприметно. Но почему это плохо? Разве так не лучше? Тех, кого боги замечают, они уничтожают. Оставайся малым - и ты избегнешь ревности сильных мира сего.
Отстегивая свой привязной ремень, Бейнс произнес:
- Мистер Лотце, этого я еще никогда никому не говорил. Я - еврей.
Лотце поглядел на него как на человека, достойного сожаления.
- Вы об этом ни за что не догадались, - продолжал Бейнс, - потому что внешне я ничем не похож на еврея. Я изменил форму носа, сделал меньше жировые поры на лице, химическим путем осветлил кожу, даже изменил форму черепа. Короче говоря, по внешности меня невозможно уличить. Я вхож в самые высшие сферы нацистского общества и действительно часто там бываю. Никто меня не разоблачит. И... - тут он сделал паузу, стал близко, очень близко к Лотце, и добавил таким тихим голосом, что слышать его мог только Лотце. - И есть еще другие такие, как я. Вы слышите? Мы не погибли. Мы все еще существуем. Мы живем, не замечаемые никем.
- Служба безопасности... - заикаясь, начал было Лотце.
- Служба СД может проверить мои анкеты, - сказал Бейнс. - Вы можете донести на меня. Но у меня очень сильные связи. Некоторые из моих покровителей - арийцы, некоторые - тоже евреи, занимающие самые высокие должности в Берлине. Ваш донос выбросят в корзину для мусора, а затем, немного спустя, я донесу на вас. И благодаря все тем же моим связям вы окажетесь в исправительном лагере. - Он улыбнулся, чуть поклонился и двинулся вдоль прохода, подальше от Лотце, пока не присоединился к другим пассажирам.
Все спустились по трапу на холодное, продуваемое ветрами посадочное поле. Уже в самом низу Бейнс снова оказался на какое-то мгновенье рядом с Лотце.
- По правде говоря, - произнес Бейнс, шагая рядом с Лотце, - мне не нравятся ваши взгляды, мистер Лотце, поэтому я не сомневаюсь в том, что обязательно донесу на вас. - Он резко ускорил шаг, оставив Лотце позади.
В дальнем конце поля, у входа в вестибюль вокзала, прибывших ожидало довольно большое число встречающих. Родственники, друзья пассажиров, некоторые из них махали руками, вглядывались в лица, приветливо улыбались. Чуть впереди остальных стоял коренастый японец средних лет, хорошо одетый, в английском пальто, в заостренных полуботинках и в шляпе-котелке. Рядом с ним стоял японец помоложе. На лацкане пальто японца средних лет был значок одной из влиятельнейших Тихоокеанских торговых миссий имперского правительства. Это он, - понял Бейнс. - Мистер Нобусуке Тагоми явился собственной персоной, чтобы встретить меня.
Сделав шаг вперед, японец отозвался первым.
- Герр Бейнс... Добрый вечер, - и нерешительно поклонился.
- Добрый вечер, мистер Тагоми, - произнес Бейнс и протянул японцу руку. Они обменялись рукопожатиями, затем раскланялись.
Молодой японец тоже поклонился, лицо его сияло.
- Несколько прохладно на этом открытом поле, - сказал Тагоми. - Мы вернемся в центр города на принадлежащем миссии вертолете. Вас это устраивает? Или вы бы хотели сначала привести себя в порядок? - Он с нескрываемым волнением смотрел в лицо Бейнсу.