- Ни один из японцев не убивал здесь евреев, ни во время войны, ни после, - уже спокойно заметил повар. - И японцы не строили газовых печей.
- Ну и очень плохо, что не строили, - сказал водитель постарше. Затем снова принялся за кофе.
Пожелтели, подумала Джулия, да, похоже на то, что это правда. Мы что-то здесь возлюбили японцев.
- Где вы собираетесь ночевать? - спросила она, обращаясь к более молодому водителю.
- Еще не знаю, - ответил он. - Я только что вышел из кабины и прямо сюда. Весь этот штат мне не очень-то нравится. Скорее всего, лягу в кабине.
- Мотель "Медоносная пчела" не так уж плох, - заметил повар.
- О'кей, - согласился молодой водитель. - Может быть, там и остановлюсь. Если не станут возражать, ссылаясь на то, что я итальянец. Говорил он с явно выраженным акцентом, хотя и пытался это скрыть.
Наблюдая за ним, Джулия решила: в том, что он такой ожесточившийся, такой колючий, виноват его собственный максимализм. Слишком уж многого он требует от жизни. Всегда в движении, неугомонный и сосредоточенный. Я такая же. Я не смогла остаться на Западном побережье, пройдет немного времени, и мне станет невмоготу здесь. А разве не такими же были люди прошлых веков? Но, подумала она, осваиваемые рубежи нынче не здесь. Они на других планетах.
И еще она подумала вот о чем: мы с ним могли бы записаться на один из ракетных кораблей, перевозящих колонистов. Но немцы не пустят его на борт из-за цвета кожи, а меня - из-за черных волос. Это для тех тощих нордических альфов-гномиков, гомиков - из СС, которые проходят подготовку в горных замках Баварии. Этот парень - Джо как-его-там - даже не удосуживается придать своему лицу верное выражение. У него должен быть этот обязательный невозмутимый, но вместе с тем и преисполненный энтузиазма вид, будто он ни во что не верит, а тем не менее, владеет абсолютной истиной. Да, именно такие они и есть. Они совсем не идеалисты, как мы с Джо. Они - циники, упивающиеся непогрешимостью своей веры. Это что-то вроде лоботомии - они просто калечат мозг. Эти немецкие идеологи-психиатры, выдавая это за достижение своей психотерапии.
Но главная их беда, решила Джулия, таится в сфере секса. Они превратили его в нечто грязное еще в самом начале, в тридцатые годы, а затем дела пошли все хуже и хуже. Гитлер положил сам этому начало со своей - кем она ему приходилась? Сестрой? Теткой? Племянницей? А ведь в его роду и до этого было кровосмешение - его отец и мать были двоюродным братом и сестрой. Они все совершают кровосмешение, вожделея к собственной матери. Вот почему у этих тщательно отобранных гомиков-эсэсовцев такие жеманные ангельские улыбочки, такая розовая детская невинность на лицах; они берегут его для Мамули. Или друг для друга.
А кто для них Мамуля, задумалась Джулия. Вождь, герр Борман, который, как считают, сейчас при смерти? Или - тот, Великий Больной?
Старый Адольф, как полагают, доживает свои дни в каком-то санатории, полупарализованный, в старческом маразме. Сифилис мозга, восходящий еще к дням его нищенствования в Вене, где он бродил в длинном черном пальто, в грязном белье, спал в ночлежках.
Очевидно, это возмездие самого Бога, злобно-насмешливое, ну прямо как в старых немых фильмах. Этот страшный человек поражен самой гнусной грязью, той напастью, которой история наказала человека за его порочность.
Но самое во всем этом ужасное - то, что нынешняя Германская империя продукт деятельности этого мозга. Сначала политическая партия, затем нация, а затем и полмира. И нацисты сами поставили этот диагноз, идентифицировали его болезнь.