Когда ей исполнилось сорок восемь лет, на нее внезапно обрушилась любовь, самая настоящая, самая что ни на есть непритворная.
Разумеется, ей случалось и раньше влюбляться, но это все было так, несерьезно и неглубоко.
Впрочем, она была не одинока, многие врачи и сестры в больнице, молодые и даже пожилые, переживали любовные страсти, ждали телефонных звонков.
Одна сестра, моложе Эрны и тоже не очень красивая, даже клялась покончить с собой, если он не женится.
Говорила о нем:
Онвся моя жизнь. Без него я все равно жить не буду.
Как-то Эрне довелось видеть его. Низкорослый, прыщеватый, нос картошкой. Есть кого любить, по ком с ума сходить...
К слову, он женился на той самой сестре. И жили они, словно кошка с собакой, не было дня, чтобы не дрались.
И Эрне вспомнились слова Кучеренко, сказанные уже и не вспомнить по какому поводу:
Бог тогда наказывает человека, когда исполняет его желания...
«А у меня нет никаких желаний,думала Эрна, не то радуясь этому, не то удивляясь.Нет как нет».
Однажды в конце июля она записалась на поезд здоровья. И поехала вместе с другими врачами и сестрами их больницы за грибами под Можайск с ночевкой.
Ей понравился этот поход прежде всего потому, что все было в новинкутуманный рассвет, тихая росистая трава, по которой идешь ранним утром, молчаливые деревья вокруг и под ними желанные коричневые, розовые, серые шляпки грибов.
Она зашла далеко, в самую глубь леса, огляделась, никого поблизости, крикнула:
Эй, кто здесь есть еще?
Молчание было ей ответом.
Она не испугалась, пошла дальше, где-то вдалеке раздавался шум проезжавших машин, она знала, там шоссе, и побрела в ту сторону. В корзине ее было штук десять сыроежек, один трухлявый белый и два подберезовика.
И тут вышел из-за деревьев он. Казалось, все время стоял тут же, только и ждал, когда она подойдет поближе.
Глянул в ее корзинку, спросил:
Это все?
Да,ответила она.
И наверное, ходите с самого утра?
Конечно.
Не густо,сказал он; нагнувшись, поднял земли свою корзину, показал ей.Что скажете?
Корзина была полна доверху, грибысплошь белые и еще подберезовики и подосиновики, сыроежкини единой.
Вот это да!воскликнула Эрна.
То-то,сказал он. Сорвал несколько широких, разлапистых листьев папоротника, прикрыл ими свои грибы.Чтобы никто не завидовал.
А вы боитесь зависти?спросила она.
Нет, не боюсь, напротив, жалею завистников.
Почему вы их жалеете?
А им тяжко живется, ведь всегда найдется тот, кому в чем-то повезло больше: грибов ли больше собрал, или потолок в квартире выше, или волосы гуще...
Тут она впервые заметила, что он лысый. У него была круглая, словно шар, красивой, законченной формы, совершенно лишенная волос голова.
На смуглом худощавом лице очки. Глаза добрые, внимательные, и весь он, довольно высокий, с узкими плечами и длинной шеей, производит впечатление очень здорового, уравновешенного, доброго человека. Уже не молод, хорошо за пятьдесят.
Кажется, я заблудилась,сказала она.
Он улыбнулся. От улыбки лицо его похорошело. Даже стало как будто бы немного моложе.
Здесь трудно заблудиться...
Так я же заблудилась!
Вам это только кажется.
Вы здесь живете?спросила она.
Отнюдь, приехал из Москвы, как и вы.
Откуда вы знаете, что я из Москвы?
Если бы я был Шерлок Холмс, а вы, к примеру, Ватсон, я бы вам объяснил, что прежде всего знаю, по выходным сюда приезжают грибники из Москвы, во-вторых, у вас за ремешком часов билет.
Она глянула на свою руку: в самом деле, за ремешком заткнут обратный билет до Москвы. Улыбнулась, сказала:
Все ясно.
Так говорил обычно этот классический тупица и бестолочь доктор Ватсон, когда Холмс объяснял ему все, что следует.
Ну, не такая уж я бестолочь,сказала Эрна, ничуть, впрочем, не обидевшись.
Заранее скажу, совсем вы не бестолочь,согласился он.
Подошел ближе.
Давайте познакомимся, хотите?
Давайте.
ЯИлья Александрович. Фамилия у меня громкая.
Какая же?
Громов.
Громов? Скорее громовая.
Может быть, и так,сказал он.Меня, кстати, большей частью все зовут по фамилии. Так как-то получилось. Возможно, потому, что короче, пока произнесешь «Илья Александрович», наверняка полсигареты выкуришь, а «Громов»коротко, лаконично, даже выразительно. Вы не находите?
Пожалуй,сказала Эрна.
Так что называйте меня, пожалуйста, по фамилии. Идет?
Идет.
Кстати,начал он снова,а вас-то как кличут?
Эрна Генриховна.
Солидно,сказал он.
Обыкновенно,сказала Эрна, она не любила, когда к ее имени-отчеству относились, как ей думалось, несколько предвзято.
Пошли в ту сторону,сказал он,
К шоссе?
Да.
Не торопясь, дошли до шоссе.
Вот я и вывел вас на дорогу,промолвил Громов.
А где же в таком случае вокзал?
Километров за пять отсюда, только зачем он вам?
Просто на всякий случай. Мы же с вокзала поедем домой.
А сперва соберетесь все вместе, будете сидеть вокруг костра и петь песни?
Он сморщил лоб, вдохнул воздух и запел тоненько, жалобно:
Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...
У вас не получается,сказала Эрна.Видно, что кому-то подражаете, но выходит как-то ненатурально.
Может быть, и вправду неестественно, но я до того не люблю эти организованные вылазки на природу!
А вот мне это все в новинку!
Вы раньше никогда не ходили в лес за грибами?
Нет, представьте, как-то ни разу не приходилось.
Счастливая!воскликнул он.
Она удивилась:
Чем же я счастливая?
Потому что вам все это предстоит узнать в первый разходить в лес, искать грибы...
Уже искала,она кивнула на свою корзинку.Теперь бы еще своих найти.
Я говорю не о сегодняшнем дне. Потом ночевать в лесу, в палатке, просыпаться на рассвете, и дрожать от холода, и умываться, когда утренний ветер с силой хлещет в лицо, и потом снова ходить по никогда не виданным дорогам...
Вы говорите, как стихи пишете,заметила она.Того гляди в рифму начнете.
Он, как бы опомнившись, улыбнулся, сложил вместе ладони, словно прощения просил.
Вот что, я назначаю вам свидание. Давайте здесь, на шоссе, ровно в пять, хотите?
Его глаза за стеклами очков смотрели на нее c дружелюбным интересом. Казалось, он давно и хорошо знает ее.
И Эрна ответила с готовностью, слегка удивившей ее самое:
Хочу.
Она дошла до своих, потом собирала сучья для костра и пекла вместе со всеми картошку и слушала байки, которые неминуемо травят, усевшись вокруг костра, испытанные рассказчики, и слушала песни. Один раз, не сдержавшись, засмеялась тихонько, когда завхирургией, солидная женщина Магда Валерьевна, запела жалобно:
Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...
Слово «тонкая» Магда Валерьевна произнесла на французский манер, слегка в нос.
Эрна то и дело поглядывала на часы. А потом незаметно встала, впрочем, никто не удержал ее, да и вряд ли кто заметил ее уход.
Ровно в пять она стояла на шоссе, на том самом месте, где они расстались.
На шоссе никого не было видно, лишь на обочине, в стороне стояла темно-зеленая машина «Жигули», и ни одного человека поблизости.
«Вот дура-то!с досадой обругала себя Эрна.Надо было спешить, бежать что есть сил, словно девчонка, на шоссе, тоже мне, разбежалась, а никто не встречает и не встретит!»
Подумала о том, как уютно и защищенно сидеть сейчас у костра, слушать всевозможные рассказы, даже петь всем известные песни тоже, в конце концов, не так уж плохо...
Чего же вы стали?донесся до нее голос, ставший уже знакомым. Илья Александрович вышел из зеленой машины.Давайте-ка сюда...
Она подошла к машине.
Поедем?
Куда?
В Москву. Нечего вам в поезде томиться, я вас быстро домчу.
Она послушно села рядом с ним. На заднем сиденье стояла его корзинка, старательно прикрытая сверху широкими листьями.
А я свою корзину позабыла,вспомнила Эрна.Осталась где-то там, возле костра...
Ничего,сказал он, захлопнув дверцу машины.У вас было столько грибов, сколько примерно у меня волос на голове.