Я никак не могу начать разговор. Яодна гигантская, выжженная кислотой рана, и сейчас меня начнут посыпать солью. Изо всех сил стараюсь не делать щенячьи глаза.
Алекс жалеет меня и начинает первым.
Ты изменилась.
Ты изменил меня.
Я не хотел этого.
Никто не хочет. Некоторые вещи происходят сами собой.
Это верно.
Молчание, опять долгое и густое, как кисель.
Наконец, я собираю всю свою волю в кулак. Самое главное для меня сейчасдержать под контролем слёзы:
И в самом деле, всё изменилось. Пришло время, я думаю, менять правила игры.
Его лицо вытягивается.
О чём ты?
Ты знаешь, о чём.
Опять молчание. И снова начинает он:
Почему?
Мы уже это озвучили: всё изменилось.
Я не позволю.
Боюсь, я не вижу надобности спрашивать.
А Лурдес?
Конечно, она будет с матерью, ты же знаешь.
Ошибаешься.
Детям с матерями лучше.
Не в нашем случае.
Я не понимаю, на что он намекает, так как вроде бы я была ей неплохой матерью, и решаю, что, вероятнее всего, он говорит о деньгах, ведь все его жёны уходят ни с чем.
Отвечаю на этот намёк:
Мне ничего не нужно. Я заберу только дочь.
Я не отдам.
Это бесчеловечно.
А ты сама по-человечески поступаешь?
Я снова не могу его понять. Может, он хочет, чтобы я терпела его измены, и мы жили как рыбки в аквариуме: у всех на виду, женатые, но не муж и жена, ради ребёнка?
Говорю:
Это не мой вариант.
Двусмысленный ответ, и это доходит до меня только потом.
Алексу приходит SМS, он читает, на его лице напряжение и злость. Почти сразу он встаёт и, уходя, бросает мне:
Бери, что хочешь, дочь не получишь!
Я в ужасе и шоке. Если я от кого и могла ожидать такое, то только не от этого человека
In this shirt by the Irrepressibles
Спустя час мои ноги бесцельно бредут по осенним улицам Сиэтла. Мысли, мысли, мыслитак много, что я вынуждена отмахиваться от них, словно от тучи воронья.
Захожу в парк, тащу себя по аллеям, пытаюсь принять очень важные решения, выстроить цепочку собственных действий, обдумать их последовательность, очерёдность. Это очень важно сейчассделать всё правильно.
Уже сидя на скамейке вдруг понимаю, что мне легче потому что я слушаю музыку. И она восхитительна: уличные музыкантысовсем ещё молодые ребятапоют под гитару старую романтическую песню. У них выходит красиво, необычайно красиво для уличных певцов.
Решение приходит внезапно: «Гори синим пламенем эта Америка! Я еду домой! Домой! Домой!». И в то же мгновение будто тяжкая ноша срывается с моих плеч, лавиной сходит в пропасть у моих ног. Я жадно вдыхаю ртом воздух и вдруг понимаю: «Господи, я задыхаюсь ментально, эмоционально и физически!». И сразу за ней: «Поделом тебе, дура! Прочувствуй, наслаждайся! Теперь ты знаешь, что ты сделала с Артёмом! А ведь дети ещё при тебе!». Слёзы льются ручьями по щекам, стекают на шею, как ни три. В последний раз я так рыдала, наверное, только в детствесо всхлипами, неукротимо. Прохожие смотрят на меня: кто с сочувствием, кто с подозрением, а мне так плохо, что даже не стыдно.
Это не любовь, говорю себе, это болезнь, а от болезни нужно лечиться, и лучше радикальными методами.
Именно такой, иррационально-радикальный метод и пришёл мне на ум пару мгновений назад. Я знаю, что сделаю: вернусь к бывшему мужу, ведь запасной аэродром уже заготовлен перепиской в Фэйсбуке. Артём так и не переехал в Сиэтлгордость не позволила, и я уважала его за это. Дети ездили к нему дважды в год, Артём не женился, жил один, и когда я поделилась с ним своими невзгодами, сам написал: «Возвращайся домой. Я буду ждать тебя и детей. Пусть это будет нам уроком».
Так я и делаю: хватаю детей и еду в аэропорт. Пока этот сукин-сын опомнится, я буду уже дома. И пусть попробует забрать ребёнка оттуда!
Артём встречает нас тепло, теплее некуда. Похоже, все довольны. Мы успокаиваемся и обнимаемся. Артём говорит:
Настройся отдать ему Лурдес.
Почему это?
Ты же знаешь, он всё равно её заберёт.
В больном или радостном угаре я и думать забыла, что у Лурдес только американский паспорт, и что Алекс может затребовать её по закону в любое время. Только в этот момент меня посещает мысль, что, наверное, не стоило оставлять свои карточки на кровати в спальне Алекса. В тот момент мне хотелось бросить ну хоть один гордый жест. Теперь я уже жалела об этой глупостисама же лишила себя обмундирования и снарядов в предстоящей войне.
Да, конечно, он заберёт Лурдес, и ничего я с этим не сделаю. Тогда какого чёрта я сбежала и припёрлась сюда? Почему не стала разводиться с ним в Штатах? Там, мне хотя бы назначили график встреч с дочерью по суду, и, может быть, досталось бы какое-нибудь жильё.
От внезапного понимания, каких глупостей натворил мой воспалённый от обиды и ревности мозг, меня бросает в жар. Я вскакиваю с постели и бегу на воздухопять эти нервные, жадные вдохи ртом Кто я? Выброшенная волной на берег рыба? Или та, которая выпрыгнула сама?
Kodaline by High Hopes
Дни ползут в страхе, панике, оцепенении: я жду, что люди Алекса из его службы безопасности во главе со знаменитым своей жестокостью Пинчером явятся в своих чёрных костюмах за моей дочкой, заберут её, а я только беспомощно буду рыдать им в след.
Проходит неделя, но чёрных костюмов нет. Я начинаю думать, что, может быть, Алекс не вычислил меня? Может же быть такое, что он просто не знает, где я? Он же не вездесущ!
Проходит ещё неделя, и тишина. И я, как это свойственно глупому человеку, понемногу начинаю успокаиваться, решаюсь впервые выйти с Лурдес на прогулку: мы забираем Соню из школы, отмечаем её первый день в учебном заведении поеданием мороженого в кафе, потом гуляем в парке. Соня без остановки сокрушается, как же всё ей тут не нравится и как же хочется ей домой, что в школе дети злые, и учительница накричала на неё в первый же день. Мои руки сжимают виския всерьёз не знаю, что отвечать ребёнку. Масштабы последствий принятого в горячке решения теперь разворачиваются во всей красе.
Мы уже почти подходим к дому, когда я, наконец, вглядываюсь в стоящие на обочине машины и вижу среди них чёрный Порше. В груди мгновенно всё сжимается и каменеет. Как только дверь машины открывается, я хватаю на руки дочерей и что есть мочи бегу к дому.
Меня ловят знакомые руки, но я вырываюсь, они снова меня ловят:
Не бойся, мы только поговорим! Успокойся, остановись! Я НИЧЕГО не сделаю!
Мой эмоциональный фон раскалён до предела: в ушах звенит от страха потерять ребёнкамладшего, родного, любимого, животная радость от внезапной и неожиданной близости Алекса, боль от унижения, жгучая потребность в его прикосновениях, ненависть за предательство, жажда его любви и ласки, его внимания, злость за крах моего мира. Всё это кипит во мне, как в котле ведьмы.
Только Алекс способен утихомирить меня в этот момент, что он делает: просто смотрит в глаза и повторяет, как мантру:
Я не сделаю тебе ничего плохого, ты это знаешь. Я не причиню никакую боль ни тебе, ни Лурдес. Она будет с тобой! Успокойся, всё хорошо. Мне нужно только поговорить. Мы только поговорим!
Я верю, и я остываю.
К тому же, мелькнувшая в окне фигура Артёма отрезвляет я думала, он выбежит мне помочь, но он этого не сделал. Не сразу, но до меня доходит, что решать проблемы с Алексом придётся один на один, и никто не придёт мне помогать. Никто. В этой ситуации мне просто ничего не остаётся, кроме как довериться ему.
И я хочу с ним поговорить, но меня тошнит. Впервые в жизни меня тошнит на нервной почве. Такое позорное предательство тела в такой важный момент. Что странно, Алекс становится ещё мягче.
Видишь, что ты делаешь с собой! Одни глаза на лице от страха. Разве я когда-нибудь причинил тебе вред?
Он уже одной рукой обнимает детей и заботливо придерживает мне волосы, чтоб я их не испачкала. Не только Лурдес, но и Соня льнёт к нему, как к родномупохоже, истерика только у меня.
Ты сказал, ты заберёшь Лурдес! Я знаю, ты можешь! Ты всех и всегда покупаешь!
Тебя я тоже купил?
Меня нет.
Вот видишь, ты сама себе противоречишь. А это означает, что ты не права. И ведёшь ты себя неправильно. Всегда можно договориться, всегда и всё можно решить мирно!