Ардаматский Василий Иванович - Конец «Сатурна» стр 4.

 Как ни мила наша кинозвезда Зара Леандер, не лучше ли этот весенний вечер провести в обществе натуральных звезд?

 Согласен,  ответил Рудин.

Они вышли на улицу и направились к центру города. Вечер был нежный, теплый, и, как по заказу, черное бархатное небо было густо усыпано звездами. На улицах ни души. Единственный звуккованые шаги патрулей, которые то и дело останавливали их, но, узнав, с кем имеют дело, щелкали каблуками и торопились уйти.

 Эта наша бдительность мне надоела,  рассмеялся Фогель после очередной встречи с патрулем.  Идемте в городской парк, посидим, у меня там есть излюбленное местечко.

Вскоре они уже сидели на скамейке у пруда под высокой одинокой сосной, которая и без ветра все время поскрипывала.

 Люблю слушать эту сосну,  сказал Фогель.  Она будто кряхтит от старости, но посмотрите, как еще сильна. Есть вот такие старики: переживут иных молодых, а кряхтят, кряхтят, чтобы все знали об их старости и уважали ее  И без паузы спросил:Что вы скажете об этом фильме?

 Что же тут скажешь? Плохо, очень плохо,  не торопясь ответил Рудин.  Создатели этой картины бродили в потемках и шли на свет, который они сами зажгли.

 Я не совсем вас понял,  сказал Фогель.

 Фильм о Чайковскомэто фильм о России,  продолжал Рудин.  А она для авторов картиныпотемки. И чтобы выбраться из этих потемок, они обратились к дешевой сентиментальностиэто всегда действует; пошлая песенкатоже действует, неразделенная любовьтоже верный козырь. И, скажите, какое значение имеет для нас, слушающих его великую музыку, была счастливой или горькой его личная судьба?

 Я тоже думал об этом,  сказал Фогель.  Между прочим, у меня дома есть несколько пластинок; его музыка потрясает своей чистотой, особенно Третья симфония. Когда я вижу здешние пейзажи, всегда слышу эту музыку. И о главном, ради чего он жил, авторы фильма умудрились не сказать ничего  Фогель вдруг рассмеялся.  Наша работа здесь в чем-то бывает похожа на этот фильм. Действуем мы в России, а главной ее специфики не учитываем или, честно говоря, не знаем ее.

Рудин промолчал.

 Вы не обидитесь, если я задам вам один вопрос?  спросил Фогель.

Рудин молча кивнул.

 Вы пришли к нам по велению ума, совести, души или обстоятельств?

 И то и другое,  не раздумывая, ответил Рудин.  Только обстоятельства были, пожалуй, всего лишь ускорителями главного процесса.

 Вы все же немец, вам, наверное, трудно контактироваться с Андросовым?

 Нет. Хотя вот он человек, которого привели к вам главным образом обстоятельства, но не только обстоятельства войны, но и его довоенной жизни, когда его обидели.

 Да, да, я в курсе,  сказал Фогель.

 Мне кажется, Андросовочень надежная фигура.

 А если обстоятельства изменятся, тогда как?  быстро спросил Фогель.

 Какие обстоятельства?

 Ну ход войны?

 Да что вы, господин Фогель! Назад ему все пути отрезаны. На той стороне его ждет только одно: расстрел или виселица.

Рудина насторожил последний вопрос Фогеля. Это, пожалуй, похоже на деловое прощупывание.

 У вас есть семья?  продолжал спрашивать Фогель.

 Только отец, из-за него я и не женился.

 Как это так?

Рудин рассмеялся.

 Он ревновал меня ко всем моим девушкам, существующим и несуществующим. Когда я учился и потом, когда жил в Москве, каждое его письмо начиналось вопросом: не променял ли я на юбку его верную отцовскую любовь? Иногда, особенно в юности, мне эта его ревность казалась патологической, а потом я к ней привык и как-то примирился. Я нравился женщинам и без женитьбы и в конце концов сам пришел к мысли, что с женитьбой лучше подождать и подольше пожить, как говорится, в свое собственное удовольствие.

 А у меня есть жена,  задумчиво сказал Фогель.  И разлука с ней меня тяготит.

 Вот этого-то и я боялся.

 Мы обвенчались в день, когда наши войска вступили во Францию,  начал рассказывать Фогель.  Спустя месяц я уже был в Париже. Она туда ко мне приезжала. Вы никогда не были в Париже?

 Нет.

 По-моему, самый прелестный город на Земле. Он создан для любви. Мы с Ренатой провели там незабываемое время. Тогда из Парижа все виделось иначе, даже дальнейший ход истории, даже Россия с ее грозной таинственностью. Мы с Ренатой решили тогда, что у нас будет ребенок и мы назовем его Адольфом. Но, увы, оказалось, что она не может рожать. Я не поверил своим врачам, показал ее французским. Они сказали то же самое. Вот так скоро пришло к нам первое горе

Фогель рассказывал все это с чисто немецкой сентиментальностью, в которой для него органически сливались и история Германии, и неспособность жены к деторождению, и их фанатическая любовь к Гитлеру, чьим именем они хотели назвать сына. Рудин слушал Фогеля с огромным интересом, потому что в его рассказе была не только эта извечная немецкая сентиментальность, в нем чувствовалось гораздо более важноенастроение слепого приверженца гитлеризма.

 Вы сказали,  первое горе. Потом случилось что-нибудь еще?  сочувственно спросил Рудин.

Фогель вздохнул.

 Потом случилась эта война.

Они помолчали.

 А почему вы не вызовете жену сюда? Ведь это как будто разрешается?  спросил Рудин.

Фогель развел руками:

 Что вы, Крамер! Они же там представления не имеют, в каких собачьих условиях мы здесь живем. Сегодня я получил письмо. Жена просит меня не засиживаться допоздна в коктейль-барах, как я это делал в Париже.  Фогель засмеялся.  А на прошлой неделе она прислала мне французский экстракт для ванны, пишет, что он делает кожу бархатистой. Вы понимаете, Крамер, с какого неба Рената смотрит на нашу жизнь в здешних условиях? Она выросла в семье, где царит убеждение, что первый утренний кофе должен быть подан в постель.

 Она из богатой семьи?

 Да. Очень. Когда я женился, товарищи звали меня счастливчиком. Тогда и я так думал. А теперь, знаете, что я думаю? Перед лицом войны все равны, а богатые людинесчастней в ней еще больше, чем бедные. Случись беда, Рената моя не переживет. Эти люди трагически не готовы к трудностям.

 Какая беда? Вы же не на фронте. Вернетесь домой и заживете в свое удовольствие. Утром кофе в постели,  ей-богу, это, наверное, неплохо!

Фогель повернулся к Рудину и молча смотрел на него. Его глаз в темноте не было видно, но Рудин представлял себе их выражение и с нетерпением ждал самого откровенного. Но Фогель сказал:

 Я бесконечно верю в гений фюрера и в немецкую армию.

«Зачем он это сказал?  подумал Рудин.  Что стоит за этим? Поправка к излишней откровенности? Вызов на разговор?»

Рудин молчал и ждал. Возможное развитие разговора было чересчур острым и опасным.

 Впрочем, вы же только наполовину немец,  усмехнулся Фогель,  вы, наверное, никогда не поймете нашей веры в фюрера.

 Почему?  обиделся Рудин.  Я шел на любой риск, связанный со сдачей в плен, по той же причине.

 Я верю вам,  тихо произнес Фогель и вдруг с ожесточением сказал:Но мы с фюрером будем в любой ситуации до конца, а вы еще можете пожалеть, что пришли к нам. Не возражайте, пожалуйста, я говорю абсолютно искренне, убежденно и не имею к вам никаких претензий.

Рудин сказал после паузы:

 Ваша искренность и доверие взволновали меня. И я хочу говорить тоже искренне и прямо. Я непреклонно верю в победу великой Германии и не допускаю мысли о каких-то бедах или любых ситуациях. Из всех сатурновцев моя душа больше всего тянется к вам, я сам не знаю почему. И вдруг именно от вас я слышу Я потрясен

 Вы, вероятно, неправильно меня поняли,  быстро заговорил Фогель, слишком быстро, чтобы Рудин не мог заметить, как он встревожен.  Личный план разговораэто одно. А что касается любой ситуации, то вам не мешало бы почитать «Майн кампф». Там Гитлер говорит, что величие национал-социализма познает тот, кто, не согнувшись, пройдет и через катастрофу, и через триумф.  Фогель овладел собой и уже спокойно и даже с иронией продолжал:Из всех любых ситуаций у нас с вами сейчас создалась самая смешная: меня, члена национал-социалистской партии с тридцать пятого года, трижды испытанного работника святая святых рейхаабвера, подозревает в неверии человек, без году неделя назад перебежавший к нам от противника. Ну, право же, это смешно, Крамер