Михаил Филиппович очень переживал свое разжалование. Во время наших общих командировок в Ленинград он вынимал из карманов капитанские шпалы и просил меня закрепить их на петлицах. Отказать я не мог. Конечно, это было серьезным нарушением дисциплины. Понимал это и сам Тимофеев? Он виновато вздыхал и говорил, что не сможет пережить позора, если кто-нибудь из знакомых встретит его в городе в звании рядового. Сложнее Михаилу Филипповичу стало, когда ввели погоны. Он почему-то надел погоны старшины. Не знаю, чем бы все это кончилось для него, но летом 1943 года Тимофеев был восстановлен в звании и отправился снова в истребительную авиацию. После войны я наводил о нем справки. Мне сказали, что он погиб в бою.
27 января мне исполнилось двенадцать лег. В тот праздничный для меня день произошло еще одно событие: вместе с прибывшим пополнением я принял воинскую присягу. И хотя в 577-м артиллерийском полку я уже принимал присягу, мне сказали, чтобы я сделал это вторично, так как в документах не осталось соответствующей записи. Вот так я и присягнул дважды.
Учеба в отряде была короткой. Уже в начале февраля мы были распределены по подразделениям. В прежнем полку я был связистом, и это определило мою специальность на новом месте. Меня назначили во взвод связи, в отделение, которым командовал младший сержант Петр Поликарпович Заостровцев. Пополнение связистов принимал командир взвода младший лейтенант Холодный. Многие детали я уже позабыл. Но недавно мне напомнил их сам Холодный, с которым мы встретились после сорокалетней разлуки. Помогла нам увидеться статья «Юнбат Иванов», опубликованная в «Комсомольской правде» в октябре 1982 года.
Встреча наша была сердечной и очень волнующей. Мне позвонили из «Комсомольской правды» и сказали, что в редакции находится мой фронтовой командир взвода Николай Александрович Холодный, который меня разыскивает вот уже сорок лет. От волнения у меня даже перехватило горло. Я попросил дать Холодному трубку, но разговора у нас не получилось. Одни спазмы и слезы. Я пригласил Николая Александровича к себе и вышел его встречать.
И вот я вижу своего бывшего командира. Прошло почти полвека. Конечно, мы изменились и не сразу узнали друг друга, но это было в первое мгновение, а затем мы крепко обнялись и, не стесняясь, заплакали. Так и стояли, обнявшись, среди моих нынешних сослуживцев.
Два дня мы провели с Николаем Александровичем, вспоминали фронт, товарищей Оказалось, он несколько раз ездил в Ленинград, разыскивая меня. Он считал, что я обязательно должен жить в Ленинграде и быть артистом, музыкантом. И совершенно не ожидал увидеть меня офицером, да еще морским.
В письме в «Комсомольскую правду» Николай Александрович сообщал, что хорошо помнит, как я прибыл в его взвод.
«Меня вызвали в штаб полка за получением пополнения во взвод связи. В штабе находились три девушки-телефонистки: Степина Майя Филипповна, Шешунова Капитолина Ивановна и Галя (фамилию не помню), а с ними мальчик в шинели с погонами ефрейтора. Он отрапортовал: «Ефрейтор Иванов. В ваше распоряжение прибыл».
Вот так я и появился во взводе Холодного. Командир отделения Заостровцев был уже дядей в летах. Опытный специалист, очень строгий, но справедливый человек. Под его руководством я многому научился. Изучил телефонную аппаратуру, научился быстро исправлять повреждения на линии, тянуть провода на столбах. Овладел «кошками»-скобами, с помощью которых лазил по столбам. Работы было много. Связь от артиллерийских обстрелов часто рвалась, и нужно было в любую погоду, днем и ночью выходить на линию и исправлять повреждения.
Вот как об этом пишет сам командир взвода в письме в «Комсомольскую правду»:
«Был случай, когда линия была оборвана осколками снаряда в нескольких местах и оперативный дежурный сообщил, что нет связи со штабом армии. Я тихонько, чтобы не разбудить Витю, вышел из землянки и пошел устранять повреждение. Шел проливной дождь, и ночь была темной. Иду по болоту, вязну в грязи и вот слышу, кто-то идет за мной. Это был Витя. Устранили повреждение, возвратились в землянку, насквозь вымокшие, сняли одежду, выкрутили и снова надели, так как сушить было негде».
И таких эпизодов много. Тяжел и опасен труд фронтовых связистов.
Вскоре после моего назначения во взвод связи случилась беда. Немцы вели интенсивный обстрел наших позиций. Оборвалась связь со штабом полка. Младший лейтенант Холодный взял меня с собой на линию. Ползком и перебежками добрались до штаба. Николай Александрович вошел в здание штаба, а мне приказал проверить аппаратуру на командном пункте полка. Не успел я спуститься в землянку, как рядом раздался взрыв. Взрывная волна сбросила меня со ступенек. Вместе с командиром полка подполковником Кононовым выбрались наверх и видим, что немецкий снаряд угодил прямо в здание штаба. Мелькнула тревожная мысль: а как же Холодный?! Ведь он только что туда вошел?!
Бросились в дымящиеся развалины. Под обломками погибли помощник начштаба полка майор Агарин, начальник штаба младший лейтенант Ребров и еще несколько человек. Наша телефонистка Майя Степина и командир взвода Холодный остались живы.
Все очень переживали гибель товарищей. Особенно было жаль начальника штаба. Это был очень требовательный и справедливый человек.
В полку говорили, что координаты штаба полка немцам передал их агент, который работал у нас в клубе фотографом по вольному найму. Вскоре его арестовали чекисты.
Этот фотограф мне не понравился с первой же встречи. Пожилой, худой, с узкими злыми глазами, он как-то отчитал меня за слишком громкую игру на баяне, которая действует, мол, ему на нервы Знал бы, кто он на самом деле, уж я бы ему «подействовал на нервы»
Не так давно я ездил в Ленинград. Нашел место, где стоял наш штаб. Здание отремонтировали, видны новые кирпичи. В землянке, где размещался КП полка, теперь погреб.
Со слезами не глазах стоял я и вспоминал погибших товарищей. Подошли жильцы, спросили, кто я. Я им рассказал, что́ здесь произошло во время войны. Невеселым был мой рассказ
Как-то меня вызвал командир полка и сказал, что война войной, а учиться по возможности мне надо. Через несколько дней начальник связи полка капитан Михаил Васильевич Жданович, поручив меня радистке нашего взвода Вере Кулемековой, приказал ей немедленно поехать со мной в город и записать меня в одну из школ.
Вера была симпатичной молоденькой девушкой, с ней у меня сложились сердечные, братские отношения. Но при всем том она являлась для меня старшей по званию младшим сержантом, командиром отделения радистов.
У девушек-радисток я бывал в гостях довольно часто. Их землянка располагалась под горкой у речки, недалеко от штаба. В землянке кроме радисток Веры Кулемековой, Нины Андреевой, Ани Егоровой жили девушки-телефонистки Майя Степина, Капа Шешунова и Зина Иванова. Тянуло к ним потому, что у них было всегда чисто, уютно и тепло. И сами девушки были коренные ленинградки, закончившие перед самой войной десятилетку. Нередко я пропадал здесь с баяном. Обычно девушки, угостив меня крепким чаем, просили сыграть что-нибудь лирическое и, усевшись на нарах, вполголоса напевали «На позицию девушка провожала бойца».
Я уже говорил, что отношения с девушками у меня были самые братские. Но вероятно, уж таков девичий характер: будучи ко мне благосклонны, они временами из-за чего-нибудь на меня дулись. Находила, как говорится, «коса на камень», и тогда мне от них перепадало. Ведь по возрасту мы не так уж и отличались: им было всего на пять-шесть лет больше, чем мне.
Как-то раз, на что-то обозлившись, я решил им «отомстить». Закрыл сверху землянки трубу топящейся печки ведром, а дверь подпер палкой. Дым из печки пошел внутрь землянки, девчата стали задыхаться от дыма. Хотели открыть дверь не тут-то было. Слышу, Вера кричит:
Открой дверь, дрянной мальчишка! Если не откроешь, все уши оборву!
Я думал, что они позвонят кому-нибудь из связистов и те отопрут дверь. Не знал я, что связь с землянкой односторонняя. Капитан Жданович, чтобы девушки не могли названивать своим друзьям, поставил им телефон без внешнего вызова.
Выждав немного и не видя, чтобы кто-нибудь пришел девушкам на помощь, я открыл дверь. Девчата, отдышавшись, устроили мне хорошую трепку, и я позорно от них бежал. Некоторое время я не только не бывал у них в гостях, а боялся даже попадаться девушкам на глаза. Но вскоре они меня простили. Не было, как говорят, счастья, да несчастье помогло. Моя «шутка» сослужила девчатам неожиданно хорошую службу: после этого случая Жданович установил в землянке двухстороннюю связь, и девушки могли общаться с «внешним миром».