Проснулся ночью от шума возле моей кровати. Сначала ничего не понял, потом пригляделся и вижу: двое ребят щупают мою форму и спорят, что у меня за знаки различия. Один мальчишка доказывал, что, раз у меня вдоль петлицы посредине идет красная полоска, значит, я старшина. Постарше говорил, что это не так: у старшины четыре маленьких треугольника, а тут в углу один большой. В конце концов они пришли к выводу, что у меня петлица ефрейтора. Дальше больше. Один пацан взял мою гимнастерку и стал на себя напяливать.
Тут уж я не выдержал и соскочил с постели:
Что вы делаете?! И кто вам разрешил трогать чужие вещи?!
Однако ребят это ничуть не смутило.
Проснулся, ефрейтор! Это хорошо, а то и поговорить вчера не пришлось, сказал паренек лет пятнадцати.
Для разговора и день есть буркнул я. Ты сам-то кто такой?
Я-то? переспросил паренек. Я Котька Лещенко одессит. А что?
Да так, просто хочу узнать, кто это такой боевой?
А ты, Вить, не задавайся! сказал дружок Котьки.
Ты хоть и герой, но и Котька кое-что видел на войне.
Это что же? спросил я.
Он в Одессе был, под румынами. Мамку его бомбой убило, а батька где-то на фронте. Котька, чтобы как-то прожить, сигаретами торговал, а то и просто милостыню просил.
Ну а здесь ты как очутился? спросил я Котьку. И что за имя такое Котька?
Паренек посмотрел на меня с некоторым удивлением:
Котька это есть Костя. Каждый знает Так меня дома и родители звали. А здесь я очутился просто. Шел, шел из-под румын по деревням, пробрался в Севастополь, когда еще там были наши, а оттуда зайцем на корабле в Тамань. Затем ехал в Туркмению, а попал случайно в Вологду.
На слово «случайно», Котька нажал особо.
Ничего себе «случайно»!
Мильтоны попутали, заметил Котькин дружок.
Я понял, что ребята здесь не простые. Это только с виду они одинаковые. Но судьба у каждого ого-го!
А отец-то у тебя где воюет? спросил я Котьку.
Где-то в морской пехоте на Севере. Я дважды убегал из детдома к нему на фронт, но оба раза ловили. Ну ничего, уж на третий раз повезет.
Ну а ты откуда? спросил я Котькиного товарища.
Я Серега Мишин, смоленский. Эвакуирован с сестренкой вместе со школой. Мама осталась в Смоленске, жива. Написала, что отец погиб на фронте. Я ведь тоже здесь не заживусь. Вместе с Котькой на Север подамся немчуру бить!
Пойдем, Витек, в уборную, покурим, У меня махра есть, предложил Котька.
Не курю я. Мне в госпитале вместо махорки изюм выдавали.
Ну и зря, усмехнулся Котька. Изюм! Да можно было махру знаешь как толкнуть? За нее не то что изюм, шоколад можно достать.
«Да, боевые ребята, подумал я. Таким палец в рот не клади. Попади Котька на фронт, наверняка бы взяли такого бедового в разведку».
Ну ладно! Не хочешь, мы одни курнем. Завтра договорим.
Завтра я с утра должен быть на пересыльном пункте. У меня же предписание.
Однако на следующий день, когда я пришел к директору детского дома попрощаться, он сказал, что есть решение командования на фронт меня не посылать, а оставить в детдоме. Сказал, что все документы у него и выдать их мне он не может.
От обиды я заплакал. Выходит, меня обманули. Отпросился в город. Директор сказал, что хоть отпускать детей в город по одному не имеет права, но для меня сделает исключение.
И вот я в городе. Расспросив, где горвоенкомат, я пошел туда. Принял меня капитан. Я объяснил ему, что со мной произошло, и попросил направить меня на пересыльный пункт для отправки на фронт. Он связался по телефону с кем-то из начальства и сказал, что есть решение на фронт меня не посылать, а оставить в детдоме.
И тут я не выдержал и заплакал. Бросил шапку и шинель на пол и заявил, что никуда отсюда не уйду, пока не будет восстановлена справедливость и меня, фронтового ефрейтора, не пошлют на пересыльный пункт для отправки на фронт. Капитан вышел из кабинета и долго отсутствовал. Не знаю, кому он доказывал, но, придя в кабинет, сказал, что командующий разрешил отправить меня на пересыльный пункт, а там будет видно.
Мне выдали документы, и я, счастливый, покинул военкомат. Было еще светло, и я решил сходить в кино. В центре города шел английский комедийный фильм «Три мушкетера», Билетов в кассе уже не было, но женщина-билетер, мило улыбаясь, сказала мне:
Проходите, товарищ военный! Мы поставим дополнительный стул.
Фильм очень отличался от романа Дюма. ДАртаньян был настоящим мушкетером, а Атос, Портос и Арамис поварами. В драках против гвардейцев кардинала они ему помогали, действуя, правда, не шпагой, а разными подручными средствами, например подвешенным на веревке котлом, где варили куриный суп. Помню, они пели шутливую песенку: «Суп, суп», ощипывая при этом курицу. Настроение у меня поднялось, я хохотал до слез.
Когда я вышел из кинотеатра, уже стемнело. Пересыльный пункт располагался на окраине, и я задумался, как туда побыстрее добраться. Вдруг вижу: сани, запряженные лошадью; в санях старичок, одетый в потертый полушубок и валенки с большими галошами. Я спросил, не в мою ли сторону он едет.
А тебе, служивый, куда? спросил дед, пряча улыбку в прокуренные усы.
До пересыльного пункта.
Ну что ж, сказал дед, до пересыльного так до пересыльного. Садись, подвезу.
Было видно, что дед обрадовался пассажиру, да еще военному. Постелил мне сенца, и мы поехали. Путь до пересыльного пункта был неблизкий. Пустив лошадку спокойной рысью, дед повернулся ко мне.
Что, видать, дело у Красной Армии плохо, раз берут в армию таких мальцов? спросил дед.
Да нет, дедушка, хватает в Красной Армии взрослых солдат. А я в армию попал случайно, добровольно.
Это как же?
Я ему рассказал, как попал в армию, о блокаде Ленинграда. Дед таких подробностей не знал и все просил снова и снова рассказать о блокаде. Подъехали к пересыльному пункту.
Храни тебя господь, сынок. Ты теперь уж себя береги. Вторая-то пуля может быть для тебя последней. Мой тебе совет: больше на фронт не ходи. Ты еще такой малец, что тебе не воевать надо, а учиться. Да по правде сказать, и мамку с батькой жалко будет, если тебя убьют.
Ладно, дедушка, не до учебы сейчас. Надо фашистов бить. Вот кончится война выучусь, еще успею.
Ну, ну, вздохнул дед, тебе решать. Эхма! Нынче все за Расею встали, и стар и млад. И я бы пошел, если бы ногу не отбили на германской.
Тепло попрощавшись с дедом, я слез с саней и зашагал к крыльцу дома. Случайно обернувшись, увидел, что дед перекрестил меня в спину. Затем, усевшись поудобнее в сани, покатил своей дорогой.
На пересыльном пункте меня распределили в комендантское отделение, которым командовал высокий усатый старшина. Выделили койку у печки, и я впервые после госпиталя спокойно уснул.
Все в отделении были фронтовики, оставленные после госпиталя по негодности к строевой службе. У меня со всеми установились самые дружеские отношения. Старшина питался не в общем зале, а в «старшинском» и на следующий день повел меня туда с собой. Официантки и повара, видимо, очень его уважали, и это уважение в какой-то степени распространилось и на меня. Когда мы приходили со старшиной, нас старались угостить чем-то вкусным.
Прибыло молодое пополнение 1925 года рождения, и меня назначили старшим одной из групп. Помню, построил новобранцев, чтобы вести их в поликлинику. Ни у кого из них не возникло сомнения, что я еще мал командовать. В их глазах я выглядел фронтовиком, прибывшим из госпиталя, ефрейтором. Наверное, со стороны было забавно наблюдать, как двенадцатилетний пацаненок вел строй в поликлинику, старательно отсчитывая: «Раз, два, три! Раз, два, три! Левой! Левой! Левой!» Парни, которые были старше меня лет на шесть, старались идти в ногу.
Затем приехали на пересыльный пункт представители одной из танковых дивизий. Начали меня уговаривать ехать с ними. Но я сказал, что хочу только на Ленинградский фронт или на Балтийский флот юнгой.
Вслед за танкистами прибыли за пополнением летчики с Ленинградского фронта: старший лейтенант и два старшины. Они предложили мне ехать с ними в полк. Я всегда любил летчиков и моряков. Уже одно то, что они летчики, да еще с Ленинградского фронта, решило все. Я согласился.