Всего за 522 руб. Купить полную версию
Ольга ГромоваВальхен
Памяти крымчанки Валентины Георгиевны Салыкиной, много лет назад рассказавшей мне свою историю.
Множеству людей, чьи судьбы также легли в основу романа, и всем, кто сумел остаться человеком в страшной войне, посвящаю эту книгу.
Германия. Лето 1942
Пятнадцать марок
На плацу между бараками почти сотня женщин выстроилась в одну длинную линию. Вдоль неё ходили немцы в штатском, а по краям стояли надсмотрщики.
Две холёные дамы с высокими причёсками, серьгами в ушах и в модных платьях с накидками придирчиво рассматривали пленниц постарше: заставляли поворачивать ладони, показывать зубы и волосы, что-то отрывисто спрашивали через почтительно трусившего за ними переводчика. Наконец каждая указала на выбранную ею женщину.
По двадцать марок в кассу, пожалуйста, сказала им надзирательница и повелительным жестом велела женщинам отойти в сторону. Дамы удалились.
Только услышав это «двадцать марок», Валя вдруг осознала, что происходит: их продают! В памяти всплыла картинка из школьного учебника: невольничий рынок в Соединённых Штатах прошлого века. Кто бы мог представить, что она окажется на месте этих несчастных рабов, судьба которых так ужасала её тогда?
Двое мужчин время от времени жестами приказывали кому-то из пленниц отойти в одну или другую сторону, считая их и формируя группы для себя. Их взгляды равнодушно скользили по невысокой, худенькой Наташе, которой никак нельзя было дать её семнадцати лет, по забинтованной руке Вали, которая и вовсе в свои тринадцать выглядела маленькой девочкой. Немцы брезгливо кривились при виде Нины, крепко державшей за руки двух детей, и сгорбившейся Асие́, казавшейся совсем старенькой в своём низко повязанном платке.
Наконец бо́льшую часть пленниц разобрали, и покупатели, поторговавшись с начальником лагеря и удовлетворившись словом «пятнадцать», пошли платить за всех оптом.
Я беру этих, заявил стоявший всё это время в стороне высокий худой немец в куртке, указав на Валю и Наташу.
Нет, возразил другой, который набирал целую группу. Мне одной не хватает. Ещё вот эту.
СССР. Июнь 1941апрель 1942
Валя
На море
Маринка, а ты книгу-то читаешь, которую я дала? Как тебе? Валя лежала на песке рядом с подругой, смотрела в безоблачное небо и прислушивалась к тихому шороху волн. Раскинув руки, она неспешно зачерпывала ладошками мелкий пляжный песочек и просеивала сквозь пальцы, наслаждаясь его шелковистым прикосновением.
Как-то очень нудновато. Природа, рассуждения какие-то
А по мне, как раз это интересно: автор будто думает вслух, и ты вместе с ним. И, кстати, так не говорят: «очень нудновато».
Это ещё почему?!
Как почему? Потому что «нудновато» это слегка нудно, немножко. А как может быть «очень слегка»?
Да ну тебя, Валька! Маринка взмахнула рукой, и на Валю полетел песок. Зануда ты говорятне говорят. Не всё равно как, если понятно, что хочу сказать?
Валя повернулась на живот, чтобы видеть подругу, а заодно стряхнуть с лица песчинки.
А кто недавно говорил, что после семилетки в училище пойдёт, на воспитателя? Не ты? Валя улыбнулась. А воспитатель может иметь «плошку» по русскому?
Да ладно, прямо уж «плошку» У меня сейчас за шестой класс «поска». Это значит, что мои знания так себе, но они есть. Что, не так?
Ну, в общем так, конечно, примирительно сказала Валя. А только твоя любимая малышня за тобой повторять станет. Чему ты их научишь?
Ну вот у тебя «отл» по русскому. И чем это тебе в будущей профессии поможет? Если ты не учителем хочешь быть, конечно или, может, ты пионервожатой станешь? Маринка поддразнивала подругу, знала ведь, что та хоть и учится на «хорошо» и «отлично», но школу, а особенно всякие пионерские мероприятия и сборы, не очень любит.
Ты же знаешь, я в медицинский готовиться буду. Десятилетку закончу и поеду в Симферополь в институт.
В институт?! После нашей-то захолустной школы?
Не хуже других школа. Если прямо с осени, с седьмого класса, начать не просто параграфы читать, а поглубже во всём разбираться, так и подготовлюсь.
Чудна́я ты, Валька! Разбиратьсяэто одно, а учитьдругое. Зубри себе и зубри, вот и будешь знать. Всё и ответишь на испытаниях .
Нет, Валя засмеялась, это ты можешь вызубрить наизусть и ответить. А у меня таких способностей нет. Если я чего-то не понимаю, то, учи не учи, всё равно не запомню. Мне разбираться надо.
Ну ладно, допустим, ты поступишь. Но это ж четыре года готовиться. И за учёбу теперь в старших классах платить! И потом ещё сколько лет учиться И за институт ведь тоже платить! С ума сойти! И чтовсю жизнь туберкулёзников лечить?
Туберкулёзникине люди, что ли? И их тоже. Вот как Пётр Аса́фович.
Так ведь не лечится же, говорят, туберкулёз.
Кто говорит? Бабки на лавочке? А ты слушай больше. У нас вон здравницу всесоюзную сделали, и со всей страны люди приезжать будут представляешь?! А в посёлках вокруг не то что врачей, фельдшеров не хватает!
И при чём тут твой русский? Петр Асафович, кстати, караи́м. Ему же это не мешает хорошо лечить.
Не мешает, конечно. А ты замечала, как он понятно всё объяснял, когда санпросвет-лекции в школе вёл?
Да я их не очень-то слушала. Но вообще понятно, да просто.
И интересно тоже! Вот тебе и русский язык. Было бы у него «плохо» по русскомуон бы так хорошо не говорил.
Ой, Валька, какая ты всё ж зануда
Может, это и хорошо, улыбнулась Валя. Врач, наверное, и должен быть занудой, да? А тебе точно нужно с малышами работать. Где играть, петь, шалитьты первая! Я так не могу. Валя откинулась на песок и посмотрела в небо. А только знаешь, Марин, я вот мечтаю Представь: на нашем лима́не да с нашим климатомкак лечить можно Санатории чтоб как дворцы были и техника новейшая
Какая техника?
Не знаю какая. Изобретут же люди что-то. Ну чтоб не только дыхание слушать и пальцами простукивать, как сейчас, а чтобы внутрь человека можно было заглянуть, не разрезая его, и понять, что почему болит. А уж потом лечить.
Да ладно, рентген уж лет сто назад изобрели на санпросвете рассказывали.
Ну не сто, положим И одного рентгена мало, Маринка! Он же не всё показывает!
Деловая ты, и мечты у тебя какие-то хозяйственные, поддела подругу Марина. Нет. Я вот мечтаю, чтобы у нас жизнь красивая была как как дворец, на Думской, где музей теперь. Ведь в таком доме люди, наверное, красиво жили ну, раньше.
Валя неопределённо хмыкнула.
Красиво жили, конечно. Одни. А другие им прислуживали. Потому и революция случилась.
Ага. Все теперь равны, и слуг нету. А бабушка моя говорит: раньше были богатые и бедные, а теперь все одинаково бедные. И чем это лучше? Папа, правда, с ней ругается и мне не велит эти глупости повторять. Он же лётчик, красный командир, знает, как правильно. Только, Валь, Маринка понизила голос, хотя в это раннее буднее утро на их любимом диком пляже никого, кроме них, не было, я, знаешь, думаю какие же это глупости, когда так и есть? Я ведь с мамой по колхозам и совхозам езжу. И не только в нашем районе. Люди, знаешь, очень бедно живут. Куда беднее, чем у нас, в городе. Видно же.
Валя молчала, задумчиво теребя пепельно-русую косу. Серые глаза стали серьёзнымиМаринка знала этот взгляд подружки, будто она внутри себя видит сейчас что-то невидимое другим, так Валя обдумывала сложные вопросы. Может, и права Маринка? Бедно люди живут. Зачем тогда революцию делали? Или просто мало времени прошлоне успели ещё совсем хорошую жизнь наладить?
А я верю, Марин, сказала она после паузы, что будет у нас ещё прекрасная жизнь для всех. Не зря же всё это было: и революция, и война. И дедушка, мамин папа, погиб тогда, в Гражданскую
Марина-а-а! Ва-аля! донеслось издалека.