В этом положении всякий день я тешил себя иллюзиями, что меня отпустят домой. Ни разу не лег я спать, не питая смутной надежды, что назавтра мне объявят, что я свободен. Но когда, по-прежнему обманутый в своих ожиданиях, я старался размышлять здраво, то понимал, что мне могут назначить тюремный срок, и тогда становилось очевидным, что это должно произойти не позднее последнего дня сентября, поскольку то был последний день правления старых инквизиторов. Поддерживало меня в уверенности, что все произойдет именно таким образом, то обстоятельство, что я так и не увидел у себя ни единого посетителяни судью, ни скриба, которым подобало бы явиться ко мне, чтобы расспросить меня и убедить, что я заслужил подобное наказание. Мне думалось, что без этого нельзя обойтись, а судьи не выполнили своего долга только потому, что им нечего мне предъявить, раз за мной не числится никаких преступлений, и, соответственно, они держат меня в заточении только ради соблюдения формальностей и из боязни опорочить собственную репутацию и будут вынуждены отдать распоряжение о моем освобождении по окончании срока своих полномочий. Мне казалось, что я способен даже простить им нанесенное мне оскорбление; ибо, ошибочно заключив меня в тюрьму, они должны были продержать меня там не менее девяти или десяти недель, чтобы не дать повода считать, будто действовали они противозаконно, а я попал сюда за какие-то незначительные провинности. Поэтому у меня не было ни малейших сомнений в том, что я выйду отсюда не позднее первого октября, если только судьи вообще не забыли о моем существовании, чего я не мыслил, или не передадут меня в руки своих преемников, которые будут теряться в догадках, как поступить со мною, поскольку не сумеют получить никаких сведений относительно даже самых незначительных моих прегрешений. Я считал невероятным, чтобы они вынесли обвинение и огласили свой вердикт, не уведомив меня об этом: неоспоримое право любого преступникаузнать, какой ему вынесен приговор, а также в каком преступлении его обвиняют, ведь наша религия внушает нам, что сам Богнаш судьядолжен подчиниться этому правилу в судный день novissime.
Так рассуждал я, и так обычно рассуждают все заключенные, которые не считают себя виновными. Нам кажется, что все, чего мы желаем, должно осуществиться; Ариосто сказал: «Il miser suoledar facile credenza a quel che vuole», а Сенека в одной из своих трагедий выразил это еще более изящно: «Quod ninis miseri volunthoc facile credunt».
Мои рассуждения шли вразрез с правилами трибунала, непохожего на все другие трибуналы на земле и не придерживавшегося общепринятых правил хорошего тона. Когда наш трибунал судит преступника, то априори уверен, что он таковым и является. К чему тогда вступать с ним в разговоры? А когда приговор вынесен, к чему огорчать преступника этой дурной вестью? Согласия его на то не требуется, поэтому говорят, что гуманнее сохранить надежду; ведь если сообщить виновному приговор, от этого его пребывание в тюрьме не сократится ни на час. Умный человек ни с кем не станет обсуждать свои дела; судить и выносить вердиктдело трибунала, виновному незачем в это вмешиваться. Мне были частично известны эти порядки; но есть на свете такие вещи, которые невозможно понять, пока сам их не испытаешь. Если среди моих читателей найдется тот, кому эти порядки кажутся несправедливыми, я его прощаю, они таковыми в действительности не выглядят; и читатель должен понимать, что, становясь законом, порядки эти становятся легитимными или, по меньшей мере, необходимыми, поскольку трибунал, подобный венецианскому, может существовать, только опираясь на них. Поддерживают их в силе сенаторы, избранные среди наиболее опытных и славящихся своими добродетелями коллег. Заняв этот высокий пост, они должны принести клятву, обещая, что будут подчиняться предписаниям, составленным учредителями трибунала для верховных судей, что они и делают, правда, иногда сокрушенно при этом вздыхая. Лет семь или восемь назад я стал свидетелем того, как один из них, человек высокой порядочности, вздыхал перед тем, как по совокупности преступлений приговорить к казни через удушение головореза, наводившего ужас на весь Мурано. Сенатор этот, по натуре человек добрый и справедливый, не верил в то, что наделен какой-то особой властью. Он даже не осмеливался считать себя государственным инквизитором: он говорил: «Я нахожусь на службе у трибунала»; полагаю, он испытывал своего рода почтение к столу и трем стоящим возле него креслам. Крупная неприятность, случившаяся со мной в 1782 году, пробудила во мне жажду отмщения. Я испытал удовлетворение, не нарушив при этом закона, но нажил себе врагов среди всех дворян, действовавших заодно. Я сознательно навсегда распрощался с ними. Не имей я столь веских оснований, я бы вовеки не нашел в себе сил покинуть родину, ибо, по выражению Монтеня, был настолько развращен всеми доступными человеку удовольствиями, что, мало чем отличаясь от свиньи, радостно погружался в порок; и вот вам пример того, как люди, сами того не желая, делают добро другим.
В последнюю сентябрьскую ночь я не мог сомкнуть глаз, с нетерпением ожидая прихода нового дня, когда, вне всякого сомнения, я вернусь домой. Но день настал, пришел мой тюремщик Лоренцо и не сообщил ничего нового. Следующие пять или шесть дней я провел в ярости и отчаянии. Я решил, что по неведомым мне причинам меня решили держать в заточении до конца моих дней. Эта ужасная мысль вызвала у меня нервный смех; ведь я понимал, что сам властен распорядиться, сколько времени я останусь в этих стенах, достаточно решиться отвоевать свободу, пусть даже с риском для жизни.
Deliberata morte ferocior, к началу ноября я придумал план, как, приложив усилия, я смогу выбраться из темницы, где меня удерживали против воли; эта мысль преследовала меня неотступно. Я начал искать, изобретать, обдумывать сотни способов, как осуществить предприятие, которое и до меня привлекало многих, но никто не сумел довести его до конца.
В это же время как-то утром со мной случилось одно происшествие, которое показало, в каком жалком состоянии духа я пребываю. Я стоял в полный рост на чердаке, глядя вверх, на слуховое окно; в поле моего зрения попадала и массивная балка. В ту минуту, когда Лоренцо, мой стражник, с двумя помощниками выходил из камеры, вдруг на моих глазах эта балка даже не закачалась, а полностью развернулась вправо, а затем медленно, толчками стала возвращаться в исходное положение. Чувствуя, что теряю равновесие, я решил, что произошло землетрясение, и тюремщики тоже это заметили. Я ничего им не сказал, но обрадовался этому природному явлению. Несколько секунд спустя толчок повторился, я не сдержался, и у меня вырвались такие слова: «Un' altra, un' altra, gran Dio, ma pin forte». Стражники, перепуганные кощунственными речами отчаявшегося безумца и богохульника, в ужасе бежали со всех ног. Мысленно возвращаясь к этому событию, я понял, что надеялся на то, что землетрясение разрушит Дворец дожей, позволив мне вырваться из неволи. Если бы дворец рухнул, а я бы остался цел и невредим, то оказался бы на свободе, причем прямо посреди прекрасной, вымощенной камнем площади Святого Марка. Так я начал сходить с ума. Этот подземный толчок был отголоском землетрясения, в одно мгновение стершего с лица земли Лиссабон.
Чтобы помочь читателю понять, как мне удалось бежать из такого места, я должен объяснить, как устроены эти темницы. Расположены они прямо на чердаках Дворца дожей. Кровля крыта не черепицей, не кирпичами, а выложенными в один ряд свинцовыми пластинами величиной в три квадратных фута, это и дало тюрьме название Пьомби, то есть «Свинцовая» или «Свинчатка». Попасть сюда можно только через дворцовые ворота или же через красивое здание тюрьмы, куда меня и провели по мосту, именуемому мостом Вздохов, о котором я уже упоминал. Дальше нужно идти через залу, где собираются государственные инквизиторы. У их секретаря хранится единственный ключ, который тюремщик Пьомби должен возвращать ему незамедлительно по завершении утреннего обхода заключенных. Происходит это на рассвете, поскольку позднее снующие взад и вперед стражники слишком бы бросались в глаза в помещении, заполненном просителями, чьи дела находятся в ведении членов Совета десяти, ежеутренне заседающих в смежной зале, именуемой la bussola, через нее и проходят тюремщики.