Как магнит притягивало его издали изображение Береники. Он вновь утратил понимание этих с трудом собранных воедино черт. И приблизился, чтобы в двойственности этого портрета, глядя на него под углом, уловить то, что было достоянием лица с открытыми глазамии того, другого Несложный секрет, вроде детской игры: требуется загнать стальные шарики в маленькие лунки, сделанные в известных местах рисунка, заключенного под стекло; сначала задача кажется непосильно трудной, но при известной сноровке
Посмотри на эту косоглазую! произнес за спиной Орельена звонкий мальчишеский голос. Он обернулся и увидел юношу в сером галстуке в тоненькую синюю полоску, с реденькой, как у папского певчего, бороденкой; под мышкой у него была зеленая папка, а между большим и указательным пальцами он зажал трубку: очевидно привык позировать, не может быть, чтобы такой щенок курил всерьез. Перед портретом Береники стояло четверо таких молокососов, и один из них, указывая на холст, начал басом, но тут же перешел на дискант («еще голос не установился, ломается, как полоски на галстуке, а туда же, критиковать лезет»):
Думает болван, что пишет, как Энгр, а самдерьмо не лучше Люка Оливье Мерсона!
Орельен пожал плечами. С каким бы удовольствием он отодрал за уши этих гадких мальчишек! Он обдернул пальто, поправил воротник, крепче прижал зонтик локтем и вышел из комнаты. В большом зале он постоял с минуту в нерешительности, потом направился к гладко причесанной даме, одетой в стиле Берна Джонса: ни брюнетка, ни блондинка, ни старая, ни молодая, с вздернутым носомединственная характерная черта на этой довольно бесцветной физиономии; дама оторвалась от книги записей и, подняв к посетителю свое слегка пожелтевшее лицо, поджала губы.
Простите, сударыня, начал Орельен, мне хотелось бы знать цену номера пятьдесят семь
Курносый нос нервически вздрогнул, потом пришел в нормальное положение, и дама одарила Орельена улыбкой «для клиентов», как существует специальная скорбная мина, предназначенная для похорон. Но, очевидно, вспомнила, что шпильки не совсем надежно держатся в ее прическе, потому что тут же поднесла к затылку руку привычно проверяющим жестом. Потом слегка приподнялась с места и изрекла:
Номер пятьдесят семь номер пятьдесят семь подождите, пожалуйста Надо спросить хозяина галереи Мосье Марко-Поло! Мосье Марко-Поло!
Мосье Марко-Поло появился на ее зов из маленькой дверцы, скрытой занавескою под гобелен с классическими охотой и разводами. Был он низенький, с чуть отвисшим брюшком, очень надушенный; остатки волос были тщательно расчесаны на пробор, а на лице, хранившем тупо удивленное выражение, выделялись синей полоской, напоминавшей по форме пропеллер самолета, неподдающиеся бритью усики. Его специальностью были гравюры XVIII века, цветные эстампы в английском вкусе, а из современной живописилишь голые дамы с обязательной змеей. Выставка Замора выходила за пределы его обычной деятельности. О ценах почти никто не справлялся.
Пятьдесят семь пятьдесят семь Что же это такое? Ах да, должно быть, «Яичники вместо сердца». На эту картину масса покупателей, всем хочется ее приобрести. Нет? Ну и дурак же я! Портрет госпожи М. Да Портрет госпожи М.Не знаю, продается ли он Скажите, мадам Белли-Фонтен, не появлялся тот господин, который обещал зайти?
Дама оторвалась от своих писаний:
Что вам угодно, мосье?
Скажите, мадам Белли-Фонтен, тот господин, что должен был зайти за портретом госпожи М., заходил или нет?
Какой господин? сухо спросила мадам Белли-Фонтен. Не знаю, о ком вы говорите.
Она поджала губы цвета черного винограда.
Сами видите, сударь, как трудно обходиться без помощников, вздохнул Марко-Поло. Откуда мне знать, сударь? Возможно, этот господин заходил, как раз когда меня здесь не было К тому же он ничего определенного не сказал Так что
А какова цена портрету?
Надо посмотреть по книгам Разрешите?
Прежде чем приступить к изучению вышеупомянутой книги, представлявшей собой реестр в черном переплете, где цены были обозначены буквами и цифрами, на манер шифра для открывания сейфов, господин Марко-Поло долго священнодействовал, что должно было означать: «позвольте, позвольте, как бы не ошибиться» На самом же деле господин Марко-Поло опытным взглядом оценивал пальто, зонтик, шелковую подкладку шляпы, которую Орельен держал в руке И наконец изрек:
Ровно пять тысяч франков, да, пять тысяч!
Цена была непомерно высокой. И для Замора и для Орельена. А он-то думал, что портрет стоит полторы тысячи. Нет, неправда, ничего он не думал. Жаль Вдруг он покраснел. Что он здесь делает? Выторговывает Беренику. И сконфуженно спросил:
Это последняя цена?
Господин Марко-Поло воскликнул, что это последняя цена, если только портрет вообще не продан и в конце концов, что в наши дни можно купить за пять тысяч франков? Ведь это Замора! Вдруг он осекся, оцепенел. Клиент вынул из кармана чековую книжку и вечное перо.
Выписывать на имя Марко-Поло?
Безусловно. Портрет будет доставлен мосье сразу же по закрытии выставки, через две недели, нет, через семнадцать дней.
Значит, я могу его вычеркнуть из списка?
Если мосье угодно впрочем, это никакой роли не играет Пусть мосье потрудится сообщить свой адрес
Марко-Поло не мог опомниться от удивления. Он суетился, зажав чек между пальцами. Когда клиент ушел, он заорал:
Мадам Белли-Фонтен! Мадам Белли-Фонтен!
И мадам Белли-Фонтен оторвалась от своих записей с видом человека, грубо разбуженного от сладкого утреннего сна.
Мадам Белли-Фонтен, немедленно прикрепите к номеру пятьдесят семь этикетку с надписью «Продано». Слышите, немедленно к номеру пятьдесят семь «Про-да-но»! Это придает солидности!
L
«Я пишу вам, гласило письмо, потому что не могу больше выносить молчания»
Орельен обнаружил письмо в вечерней почте. Второй раз в жизни видел он почерк Береники. Смотрел на него с таким чувством, как смотрят на незнакомое лицо. Внешне беспорядочный почерк, обманчиво крупный, но убористый, между строчками непривычно большие расстояния, заполненные вытянутыми в длину буквами. Не обычный, лишенный индивидуальности женский почерк, в котором до старости сохраняется щеголеватость, усвоенная еще в школе, с детства, почерк полностью противоречивший представлению о почерке женщины наших дней. Странный, неприлизанный почерк В нем чувствуются вольные струи ветра, вольные порывы сердца. Строчки, выведенные незнакомым почерком, плясали в глазах Орельена, он сначала прочел письмо, не понимая смысла, так он был взволнован. Необходимо было сосредоточиться, убедить себя самого, что это пишет Береника, пишет синими чернилами, на почтовой бумаге цвета морской воды. Какая же Береника? Та, с широко открытыми глазами, или та, что опустила веки? Все равно какаяэто Береника!
«Сначала я думала, что не видеть васэто все равно что уснуть, а ведь сладко спящий человек счастлив. Но оказалось, что я сплю плохо. Слишком мой сон похож на бессонницу. Ничто не способно отвлечь меня от вас, ничем не удается усыпить боль. Я замкнулась в этом молчании, и оно меня душит. Не слышать вас большезначит не слышать ничего. Никогда не думала, что так может быть. Я поклялась не видеть вас больше, но когда маска была готова, не удержаласьпросто не могла поступить иначеи сама отнесла ее вам. Ведь она такая хрупкая, и мне некому было ее доверить. Словом, тысячи причин Я решила, что отдам ее привратнице. Но привратницы не оказалось на месте, висела записка Тогда я поднялась к вам. Вас не было дома. Ваша экономка сказала, что вы только что ушли. Таким образом я все-таки сдержала слово. И до сих пор не могу прийти в себя. И писать вам тоже не нужно было. Я твержу себе, что успею еще разорвать письмо, не отошлю его. Это-то и придает мне мужество, печальное мужество не скрывать перед вами своих слез. Орельен, Орельен, все это выше моих сил!
Временами я просто не нахожу себе места. Когда я думаю о том страшном поручении, которое я дала дяде Блезу. Случилось это под влиянием минуты; тогда я еще тешилась своей безумной клятвой, жила под ее властью. Ведь Бланшетта была такая несчастная! Вот я и убедила себя, что меня просто тянет к вам и с этим влечением нетрудно бороться. Кроме того, меня охватила какая-то лихорадка самопожертвования. И я с чистой совестью смогла сказать тогда мосье Амберьо, что не люблю вас. Не сомневаюсь, он поверил. Говорил ли он вам об этом? А теперь я боюсь. Боюсь, что вы тоже поверите. Боюсь, что мои слова причинили вам боль, боюсь потерять вашу любовь. О нет, это немыслимо, потерять вас, моя любовь! Мне легче, когда я пишу эти слова «моя любовь». Да, я солгала, да, я люблю вас И не разорву письма, в котором сказано, что я вас люблю. Или сохраню его для себя, или отошлю вам. Где зло, где добро? Бланшетта должна жить, ведь у нее дети. Эдмон считает, что она пыталась покончить с собой потому, что ревнует его, но когда она, придя в себя, решила снова принять веронал, я, которой была известна истинная подоплека дела после нашего ночного разговора, я почувствовала себя убийцей, я боролась с ней, я обязана была во что бы то ни стало подчинить ее своей воле, вырвать из ее рук таблетки. Она твердила: «Дай мне умереть, дай мне умереть». Я чуть ли не силой вырвала у нее клятву, что она не повторит своих попыток. Но и сама взамен дала ей клятву. В ту минуту это казалось мне вполне естественным, легко выполнимым.