Ян-Филипп Зендкер - Сердце, которое помнит стр 8.

 Я жить хочу и хочу отдавать,  пел отец.  Я глубоко копал, ища золотое сердце Я везде искал золотое сердце а годы шли, и я старел

Отец сидел на кушетке и пел. Я смотрел на него и думал: «Вот человек с золотым сердцем».

Он и У Ба.

И конечно же, моя мама.

В выходные мы собирались побродить по окрестностям и поплавать, но до этого так и не дошло. Нам хотелось музицировать.

Он был прав. Оказалось, научиться играть на губной гармошке совсем не сложно. И почему я думал, что это тяжело? Уже к концу первого дня я научился извлекать ноты на вдохе и выдохе.

Я упражнялся каждую свободную минуту. Кончилось тем, что я стал подделывать записки с просьбами освободить меня от занятий. Вместо школы я отправлялся на водохранилище и целое утро играл на гармошке. Думаю, учителя были столь же рады не видеть меня, как и я их.

Иногда я вначале заходил к Ко Айе Мину и смотрел на его компьютере видеоролики, где длинноволосый парень доходчиво объяснял собравшимся приемы игры на губной гармошке. Он был хорошим учителем.

Через две недели мы сыграли наш первый дуэт. Отец и сын.

Глава 10

Отец считал, что это целиком его вина. А мне думалось, нам обоим нужно было вести себя повнимательнее.

Пока я скучал, подпирая стенку в школьном коридоре, он начал готовить фундамент для второго водного бака. Когда пошел дождь, отец прикрыл яму брезентом. Вернувшись из школы, я не заметил канавы, ступил в нее и вывихнул левую лодыжку. Она распухла. Казалось, мне под кожу затолкнули мячик для гольфа. Ходить я не мог. Меня это вполне устраивало. Теперь у меня появилось дополнительное время для музыки. Отцу придется одному готовить нам еду.

Наутро опухоль спала, боль утихла, однако каждый шаг возвращал ее снова. Я хромал. Идти в школу я не мог. Ехать на велосипедетоже. Попробуйте крутить педаль с вывихнутой лодыжкой.

 Я тебя отнесу,  сказал отец.

 Как?

 На спине.

Затея мне понравилась. Когда наступило время отправляться на занятия, отец присел на корточки. Я забрался к нему на спину, обвил ногами талию и обнял за плечи. Отец отвел руки назад, чтобы надежнее меня держать.

 Я не слишком тяжелый?

 Ничуть. Я и не такие тяжести таскал.

Мы двинулись в путь. Через несколько шагов отец споткнулся о корень. Наверное, он это сделал нарочно, чтобы меня попугать. Я провозгласил отца своим конем, и он галопом поскакал по улице. После сотни метров он был вынужден остановиться и перевести дух.

 Шевелись, старая кляча!  кричал я, но даже мои понукания не сразу заставили отца тронуться с места.

Мы одолели полпути до школы, когда шутки ради я приложил ладони к его глазам.

 Эй, что ты делаешь? Мне не видно!  крикнул отец и засмеялся.

 Тебе и не надо видеть,  ответил я.  У тебя есть я. Я буду тебя направлять.  (Отец резко остановился.)  В чем дело?  громко спросил я.  Почему ты остановился?

 У Ба тебе что-то рассказал?

 А что он должен был мне рассказать?

 Историю твоего деда.

 Нет. А что с дедом случилось?  (Отец не отвечал.)  Может я все-таки слишком тяжелый?  спросил я.

 Ничуть.

 Тогда в чем дело?

 Ни в чем,  сказал отец и крепче подхватил меня под ягодицы.  Все в порядке.

Прежде чем мы добрались до школы, он еще раз осмотрел мою ногу и сказал, что надо показаться врачу.

По пути туда мы зашли в чайную Мья Мьинт Моэ. Мы расположились на крытой террасе. Себе отец заказал чай, мнесодовую. Официантка принесла свежие булочки, а вскоре и напитки. Отец взял две палочки для еды и начал легонько стучать по столу, отбивая ритм. Мне это так понравилось, что я тоже взял палочки и присоединился к нему. Все у нас превращалось в музыкальные инструменты: чайный стакан, бутылочка кока-колы, тарелка с булочками. Казалось, мы играем на ударной установке.

 Я жить хочу и хочу отдавать,  негромко запел отец.

Кто-то из посетителей смотрел на нас с раздражением. Другие одобрительно кивали.

И вдруг у отца перекосило лицо. С места, где он сидел, была видна улица. Я сидел к улице спиной и решил: отец увидел что-то неприятное. Он опустил палочки. У него округлились глаза. На мгновение мне показалось, будто я что-то в них разглядел. Там как дверца приоткрылась и сейчас же захлопнулась.

Был ли это страх? Гнев?

Я обернулся. Улица как улица. Перед входом в чайную стояли две женщины и оживленно болтали, держа на голове корзинки с покупками. Рядом с ними остановился армейский джип. Оттуда выбрались четверо солдат. Они прошли на веранду и уселись за соседний столик. Отец следил за каждым их шагом.

 Папа, что случилось?  (Он не слышал моего вопроса.)  Папа?!

Он по-прежнему смотрел на солдат, хотя те не обращали на нас никакого внимания. Внутри его что-то бурлило. Казалось, отец вот-вот встанет и подойдет к ним. Я чувствовал, как его сотрясает мелкая дрожь. Поведение отца начинало меня пугать.

 У меня нога болит,  сказал я, надеясь его отвлечь, но он никак не отреагировал.  Она правда болит!  уже громче и настойчивее повторил я.

Отец повернулся ко мне, вынул банкноту в тысячу кьят, бросил на стол и резко поднялся, опрокинув стул. Солдаты покосились на нас. Отец собрался уйти, хотя мы даже не притронулись к заказанным напиткам.

 Идем!  скомандовал он.

Отец быстро вышел из чайной. Хромая, я последовал за ним. Наконец он вспомнил, что я не могу идти, и снова усадил меня на спину.

 Ты знаешь этих солдат?  спросил я, когда мы отошли на достаточное расстояние.

 Одного знаю.

 Откуда?

Есть разные причины хранить молчание. Это я узнал от У Ба.

Одна из нихстрах. Или стыд. Неведение. Трусость. Иногда молчанием наказывают того, кто рядом. Причиной может быть и молчаливое счастье. И тихая радость.

Причину отцовского молчания я не знал. Зато я знал другое: никакого ответа я все равно от него не получу.

Врач дал нам мазь, пакет бинта и велел менять повязку дважды в день. К сожалению, через несколько дней от моего вывиха не осталось и следа. «Мячик для гольфа» исчез, и я снова мог ходить, как прежде.

О тех солдатах в чайной больше не было сказано ни слова.

Глава 11

Из гостиной до меня донесся голос отца. Говорил он тихо, почти шепотом. Я подумал, что У Ба вернулся раньше срока, и выбрался из постели, желая поздороваться с дядей.

Отец сидел на кушетке, спиной ко мне. Меня он не видел. На столе горела свеча. Отец курил чируту. Никакого У Ба рядом не было.

Отец говорил по телефону. Голос его звучал напряженно. Он как будто задыхался. Разговор не предназначался для моих ушей. Целую минуту я боролся с искушением подслушать, и оно победило. Я ловил обрывки фраз, но этого оказалось достаточно, чтобы понять: там, в Янгоне, что-то произошло. На цыпочках я вернулся в постель.

Я лежал, представляя маму. Я часто так делал, когда не мог уснуть. Как говорил У Ба, она высокая, стройная и движется с изяществом. Волосы у нее черные и слегка вьющиеся. Они покрывают ей спину и тянутся почти до пояса. А иногда она закручивает их в узел, скрепляя палочкой для еды. И еще она втыкает в волосы цветок, как делают многие женщины на базаре. Иногда это белая плюмерия, иногдагибискус.

Когда она меня зовет, ее голос звучит звонко и молодо, словно она моя старшая сестра.

Я вижу ее лицо. Ее глаза лучатся. Таких лучащихся глаз я не встречал ни у кого. А от ее улыбки на сердце становится тепло.

По ее левой щеке тянется шрам: темно-красный, толщиной со спичку. Длинный: от уголка рта почти до уха. И все равно я считаю свою маму красивой.

Мы очень похожи. Настолько похожи, что, когда мы стоим рядом, все говорят, что яее копия.

Мне это нравится.

Через какое-то время отец вернулся в постель. Дышал он учащенно и неглубоко. Как всегда, я повернулся к нему и взял за руку. Он тоже повернулся ко мне. Наши носы почти соприкасались. Его волосы пахли сигарным дымом. Я кожей ощущал его теплое дыхание, но и в дыхании тоже что-то изменилось. Оно стало резче, кислее, с примесью горечи.

 Папа  позвал я, словно мне требовалось подтверждение, что он лежит рядом, но отец молчал.  Папа!  повторил я.

 Чего тебе?

Мне хотелось спросить: «Это ты с мамой говорил по телефону? Почему твой голос звучал так странно? Она заболела? Она спрашивала про меня?»