Ну, не совсем прямо вот так. Но, в общем, довел до нее суть дела. Она сказала: только пусть сначала поухаживает.
Я сейчас тебе дам по морде! кричит он и чуть не плачет.
Хорошо, мы рядом с урной стояли. Я черный железный круг схватил:
Спокойно, говорю. Без рукосуйства. А то влетит.
Он повернулся и убежал.
С тех пор он обходил меня за десять метров. А если мы все-таки сталкивались, отворачивался.
Ну, ладно.
Месяца через три захожу в буфет, там эта Алла сидит. Беру компот и коржик, подхожу:
У вас свободно, мадемуазель?
Свободно, говорит она довольно злобно. Хоть в футбол играй. Ну, где же этот безумный Меджнун? Я, к твоему сведению, двух человек отшила. В ожидании бешеной страсти
Именно что безумный, говорю. Глубокий шиз. Ну его.
Ты что, нарочно надо мной издевался?
Что ты! говорю и кладу ей ладонь на руку, и даже слегка поглаживаю. Что ты! Он так страдал, мне все мозги прокапал, честно.
А раз честно, говорит она, тогда теперь ты должен за мной ухаживать. Давай, веди меня сегодня в кино. Или просто погулять. Вокруг главного корпуса. Такая погода, и яблони цветут.
Алла, говорю и свою ладонь с ее руки снимаю, ну, бог с тобой. Я ведь люблю другую девушку. Ты же знаешь кого, и все это знают, и мы с ней хотим пожениться.
Иди отсюда.
Я и ушел. Даже компот не допил и коржик не доел.
у каждого мгновеньясвой резонШпионы, контрразведка и стена
В начале 1970-х на соседнем факультете приключилась такая история. В общежитии играли в покер и обыграли новичка на сумасшедшую суммурублей пятьдесят. Полторы стипендии. Надо отдавать. А денег нет, и взять неоткуда. Полное отчаяние.
Ладно, сказали ребята. Отработаешь.
Отработаю, честно!
Но смотри, проболтаешься
Не проболтаюсь, честно!
Хорошо. Значит, так. Мыиностранные разведчики. Понял? Поработаешь связником. Возьмешь контейнер и отнесешь в камеру хранения на Курском вокзале. Через неделю перенесешь его на Белорусский. Потом на Казанский.
А а потом?
Делай, что говорят! и ему дали тугой сверток старых газет.
Бедный парень взял, отнес. Через неделю сделал, как было веленоперенес сверток с Курского на Белорусский. Потом на Казанский.
И пошел сдаваться в КГБ.
Товарищи из органов отдали дело на усмотрение парткома. На родном факультете этих шутников решили не наказывать. Ну, кто ж мог подумать, что он такой дурак? А бедного дурака исключили из комсомола. Шутки шутками, а ведь субъективно он три недели работал на иностранную разведку.
Вспомнил немецкий фильм «Жизнь других». История про ГДР в те же 1970-е годы, про капитана Штази, который следил за драматургом-диссидентом, проникся к нему сочувствием и фактически спас.
Хороший актер. Очень трогательно и человечно. Но фильм я понял совсем иначе. Сотни тысяч агентов этого самого Штази следили-следили, а за Берлинской стеной не уследили. То есть никакой государственной безопасности они не соблюли. Не сумели? Или не смогли? Или не получилось? Или не вышло? Или работали как-то мимо целей и задач?
В общем, лучший кадр фильма (на мой вкус) когда сидят эти штазеры в подавале, письма перлюстрируют целой бригадой. У них специальные отпариватели былипар тонкими струйками выходит по линии заклейки конвертаудобно! Сидят они себе, конверты над паром держат.
Вдруг один включает радио. Хоп! Берлинская стена упала!
И все разбегаются. Аккуратно разбегаются, по-немецки. Собирают портфели, надевают плащи, выключают свет. Не торопясь, но очень быстро.
Берлинская стена, кстати, упала из-за одного слова.
Можно сосчитать, сколько дней, часов и даже минут она простояла. Ее начали строить (то есть физически разделили Восточный и Западный Берлин колючей проволокой и шеренгами войск) 13 августа 1961 года, в 01 час 00 минут. Она продержалась до 9 ноября 1989 года, до 19 часов 34 минут по местному времени.
Именно в этот миг секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии по вопросам информации товарищ Гюнтер Шабовски произнес роковое слово. Он проводил пресс-конференцию, на которой огласил постановление о свободном переходе границы. Пресс-конференция транслировалась по телевидению. Зал замолчал, переваривая новость и ожидая какого-то подвоха. Наверное, затихли и телезрители, сидящие у своих домашних экранов по обе стороны Стены.
Потом из зала раздался осторожный вопрос: а когда данное постановление вступает в силу?
Шабовски ответил в одно слово:
Sofort.
Что в переводе значит: немедленно. В смыслес момента оглашения. И зал мгновенно опустел. Опустели и берлинские квартиры. В обоих Берлинах, Восточном и Западном. Все побежали рушить Стену.
Гегель и СтендальВоспоминание
Научная студенческая конференция в областном городе. «Один из лучших губернских городов России», как сказали бы в XIX веке. А тутконец шестидесятых ХХ века. Боже! Середина прошлого столетия! Звучит устрашающе. Но выглядит неплохо.
Плацкартный вагон. Пыльный город. Ночевка в общежитии.
Мне поставили раскладушку в гладильне.
Выходило, что у меня отдельная комната. Раскладушка была старая, брезент провисал, два пальца оставалось до полу, я спиной ощущал кафельный холодок, я лежал, закинув ногу на ногу, подложив под голову свернутое валиком общежитское одеяло, я курил и стряхивал пепел в жестянку, я пил из горлышка портвейн «три семерки», я закусывал пестрым рыночным яблочком и болтал.
Болтал без умолку, трепался, философствовал и вообще всячески блистал перед местными филологическими девицами, которые толпились вокруг шатких и тонконогих гладильных досок.
Отдельная комната, в которой постоянно пребывают две-три девицы в байковых халатиках и шлепанцах на босу ногу, наглаживают свои сарафаны и блузочки, приплевывая на утюг и неробко рассуждая о судьбах европейской культуры.
Мы говорили о тексте и мире, и яэк же меня понесло! выразился так: «Строение, содержание и смысл мираесть не что иное, как строение, содержание и смысл текста об этом мире, отпущенного (гегелевское: entlassen) в мир».
И сам этот тезис, и мои дальнейшие комментарии девицам понравились, а вот я самне очень, к сожалению.
Ну ладно. Не впервой.
Сколько раз, сколько сотен тысяч миллионов разв общежитских комнатах, на темных подоконниках факультетских лестниц, в библиотечных курилкаха они разные, эти курилки, от сводчатой келейки рукописного отдела Ленинки до застекленных камер Иностранки, где самолетно воют вытяжки и желто сияют рубчатые потолочные фонари, а также в пустых или тесных вагонах трамвая, троллейбуса, автобуса и метро, в лифте, в электричкена желтой деревянной скамье или в тамбуре, куда вышли покурить, а также на платформе, в мороз и ветер, когда электричку ждешь, а также в очереди в пивбар, и в самом пивбаре, положа локти на мраморный столик, и потом на улице, под фонарем, или в темной аллейке, на лавочке, и потом, провожая до дому, на остановке, и у самого дома, и в подъезде, и на лестнице, и у самых дверей, до лая собаки и лязга соседской задвижкиа также в закопченных коммунальных кухнях или в чистеньких комнатках блочных малометражек, а лучше всего на огромных продавленных диванах в запущенных профессорских апартаментахговорил, говорил, говорил о литературе и философии, о свободе, любви и смерти, приводил имена и цитаты, разгрызал концепции, поражал эрудицией и дивил полетом мысли, и придвигался все ближе, все глубже заглядывал в глаза, отражавшие настольную лампу, для интима поставленную на пол, но тут кто-то вдруг менял кассету в магнитофоне, отдыхальная музыка сменялась танцевальной, и мою собеседницу уводили, утанцовывали, уволакивали от меня.
Она уходила, легко взмахивая рукой, словно бы расставаясь ненадолго, а иногда и вправду приходила вновь, особенно если дело было в какой-нибудь бескрайней дедушкиной квартире.
Приходила румяная, слегка устыженная, пальцем сквозь ворот поспешно надетого свитера поправляла бретельку, наливала себе и мне вино, и мы продолжали беседу, и я ничего не понимал.
Потом я прочел у Стендаля: «Он думает, что соблазняет женщин, а на самом деле он их только развлекает».
Может быть, может быть.
Хотя я долго не понимал, в чем здесь разницавернее, не разница, а секрет.