Надолго ли нас заперли сюда?
А кто же его знает? Лет десять просидим, может, потом государь и смилостивится. Серебро-то мы с тобой не брали и дурных денег не печатали, а стало быть, чисты. А кто деньги воровал, того уже Господь к себе прибрал.
В темнице было сыро. По углам скопилась темная жирная жижа, несло зловониями. Через узкое оконце тонкой желтой полоской проникал свет. Он резал темноту и расплывался на полу неровным продолговатым пятном, вырывая из мрака охапку слежавшегося почерневшего сена. Над дверьми висело огромное распятие, и Спас, скорбя, созерцал двух узников.
Тебе приходилось в темнице бывать? спросил Силантий.
А то как же! Приходилось малость. Но то я в темнице при монастыре сиживал, что для квасников были. Почитай, два года монахи своим зельем отпаивали, чтобы на хмель не смотрел. Василий Блаженный к нам приходил, заговоры всякие творил. Все душу нашу спасал. Эта тюрьма уже по второму разу для меня будет. Ничего, даст Бог, и отсюда выберемся, выразительно посмотрел Нестер на Христа.
Если выберемся, так нас теперь к Монетному двору и не подпустят. А я ведь ничего, окромя как чеканить и резать, не умею.
Ничего, как-нибудь прокормимся. Руки-ноги есть, голова на месте, а это главное. Сказывают, государь венчаться на царствие надумал, а это значит, помилование будет. Может быть, тогда и выберемся. Благодари Бога, что еще не в смрадной темнице сидим, оконце вот есть, а то бы еще и цепи надели, вот тогда уже точно света Божьего не увидели бы.
* * *
В этот день было не по-зимнему ясно. Через белый кисель облаков синими лоскутами проглядывало небо, и даже легкая поземка, которая начиналась уже с обедни, не могла нарушить праздника. Целый день звонили колокола, и перед церквами раздавали щедрую милостыню.
С Постельничего крыльца на всю Ивановскую площадь глашатай прокричал, что Иван надумал венчаться на царствие шапкой Мономаха, яко цезарь. Новость быстро разошлась по окрестностям, и к Москве потянулись нищие и юродивые. Они заняли башню у Варварских ворот и горланили до самого утра. У Китайгородской стены была выставлена медовуха в бочках, и стольники черпаками раздавали ее всякому проходящему. Стража не мешала веселитьсяпроходила мимо, только иной раз для порядка покрикивала на особенно дерзких и так же неторопливо следовала дальше.
Уже к вечеру в столицу стали съезжаться архиереи, которые заняли митрополичьи палаты и жгли свечи до самого утра. Даже поздней ночью можно было услышать, как слаженный хор из архиереев тянул «Аллилуйю», готовясь к завтрашнему торжеству. Священники чином поменьше явились на следующий день. Они останавливались на постоялых дворах, у знакомых; и когда все разом вышли, облаченные в нарядные епитрахили, к заутрене, Москва вмиг утонула в золоченом блеске. Казалось, что солнце рассыпалось по земле небольшими кусочками и они засияли на одеждах священников.
Столица не помнила такого великолепия. В соборах и церквах щедро палили свечи, а на амвонах пели литургию, и до позднего вечера на папертях жался народ.
Успенский собор был наряден. Со двора караульщики выгребли снег, уложили его в большую гору, а потом, на радость ребятишкам, залили водой. На ступеньках собора выложили ковры, а дорожки посыпали песком и устлали цветастой тканью. Из царской казны всем дворовым людям выдали праздничные кафтаны, и казначей Матвей, придирчиво оглядывая царское добро, зло предупреждал:
Смотри, чистое даю! Чтобы и пятнышка на рукавах не оставил, если замечу, повелю на дворе выдрать.
Митрополит Макарий успевал привечать гостей и отдавать распоряжения. Он чинно прогуливался по двору и ругал нерадивцев:
Шибче подметай! Чтобы и сору никакого не осталось, а то машешь, будто у тебя не руки, а поленья какие! Потом Красное крыльцо в шелк нарядите, да чтобы цветом как заря был!
И торжественно, величавой ладьей, уплывал далее.
У лестницы, как обычно, толпились дворовые, ждали распоряжений, не смея проникнуть в терем, жадно глотали каждую новость, выпущенную ближними боярами!
Царь-то наш после утренней литургии спать лег и только вот проснулся Сказывают, к столу печенки белужьей пожелал и киселя. Говорят, сегодня царь праздничные пироги раздавал со своего стола. Начинка мясная и с луком, затем квас был яблочный. Пирог, что царь послал боярину Басманову, холоп в снег обронил, так боярин велел распоясать его, так и стоял он на площади посрамленный. Если государь прознает про то, что его угощение в грязь обронили, в немилость Басмановы попасть могут.
А до того ли теперь государю! Венчание на царствие завтра. Сказывают, для этого случаи кафтан из Индийской парчи сшит, а мастерами из Персии бармы царские обновлены.
К обеду мороз стал крепчать, но с крыльца никто не уходил, хотя последние распоряжения были уже сделаны. Людям хотелось быть рядом с государем и знать обо всем, что делается в Кремле.
Через казначея узнали, что из царской казны в палату было отнесено несколько ведер золотых монет. Кто-то сказал, что это для раздачи милостыни, и у Кремлевского двора нищих поприбавилось. Мастерицы резали льняные полотна и заворачивали в лоскуты мелкие монетки, на Конюшенном дворе конюхи готовили лошадей для торжественного выхода: вплетали пестрые ленты в сбруи, украшали коней нарядными попонами.
Оживление в Кремле было до самого вечера, и при Свете факелов челядь сновала по двору то с ведрами, то со свечами, спешила сделать последние приготовления.
Раз у Грановитой палаты появился сам Иван. Он подозвал к себе пса, потрепал его по лоснящейся холке, почесал живот. Могло показаться, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения. Царь зевнул и так же неторопливо вернулся обратно в палаты. Челядь при появлении Ивана застыла и ожила только после того, как он скрылся за дверьми. Если и был здесь кто-то невозмутим, так это стража, которая не дрогнула ни при появлении Ивана, ни при его исчезновении. Стражники казались такими же ленивыми, как пес, который ненадолго выполз из конуры: лень было стряхнуть даже белый иней, который тонкими ниточками садился на их усах.
День перед венчанием на царствие Иван Васильевич решил начать с благодеяний. Вместе с Иерархами он ходил по тюрьмам и жаловал амнистией татей. Даже душегубцам со своих рук давал серебряные гривны на пряники. Караульники стояли по обе стороны от государя и зыркали по углам, готовясь пустить тяжелые бердыши в нерадивого.
Иерархи источали в тюрьмы благовония, и душистый ладан изгонял из тесных скудельниц злых духов, прятавшихся по углам.
Тюремные дворы наполнялись прощенными, и бывшие узники долго не поднимались с колен, провожая юного самодержца.
Трапезничал в этот день Иван Васильевич по-особенному торжественно. Полтораста стольников стояли у праздничных столов перед иерархами и держали на блюдах изысканные лакомства, заморские угощения, готовые в любую минуту подлить в кубки архиереев белое или темное вино. Иван Васильевич ел мало, только едва прикасался к каждому блюду, основательно остановился только на шестой смене, когда подали осетра, запеченного в сметане с яйцами. Царь с аппетитом съел огромный кусок у самой головы, а оставшееся велел разослать боярам. Иерархи ели не спеша, со значением, торопиться еще не время. Венчание состоится только вечером. В Успенском соборе сооружали огромные стулья, на которых сидеть царю и митрополиту.
Иван Васильевич насытился, встал из-за стола, и тотчас вслед за государем поднялись иерархи.
Венчание на царствие происходило в Успенском соборе, который по случаю был особенно торжествен: иконы украшены бархатом и золотом, огромные свечи ярко полыхали, и сам собор казался тесен от многого скопления люда. В первом ряду стояли иерархи и игумены, за ними ближние бояре, затем иноземные послы; у самого входа сгрудились стольники, стряпчие, московские дворяне, а уже за дверьми прочий люд.
Иван Васильевич вошел в храм в сопровождении митрополита. Дьяки несут Животворящий Крест, венец и бармы, следом архиерей ростовский, а затем, поддерживаемый под руки боярами, Иван. Народ потеснился, пропуская государя, и, когда до стула оставалось несколько саженей, бояре смешались с толпой, и государь с митрополитом остались вдвоем.