На дыбу захотел?! орал Иван. Это по твоей дороге тати гуляют, едва живота не лишили!
Да что же ты, батюшка?! Как же это?! лепетал испуганный воевода. Страшно было умирать, едва разжился, дочек замуж не определил.
А вот так! Стрельбу устроили из пищалей, изловить меня хотели, насилу спасся! Вели в лес дружину послать, пускай мятежников изловят!
Запоздало ударил набатный колокол, встречая Ивана Васильевича, а через Царские врата выехал отряд ловитьновгородцев-изменников.
Через несколько дней на монастырский двор отроки из костромской дружины приволокли несколько мужиков. В них трудно было узнать горделивых новгородцев в иноземных платьях. Порты на мужиках рваные, все как один без шапок, брады изодраны, а лица в крови.
Иван Васильевич обходил нестройный ряд, и мужики, приветствуя царя, сгибались в поклоне, цепи на их руках тонко позванивали, и эта печальная музыка напоминала Ивану Васильевичу его недавнее бегство. Государь пытался среди пойманных отыскать того самого мужика с длинными торчащими усами, но его не было.
Где остальные? зло поинтересовался Иван Васильевич.
В лес ушли, государь, отвечал думный дьяк Василий Захаров, приставленный к новгородцам. Мы когда подъехали, так их уже и не было. Этих насилу сыскали. Ничего, государь, еще отыщутся! В Новгород дружину пошлем, пусть изменников там отловят.
Так вот что, дьяк, выпытай у новгородцев, по чьей науке пищальники надумали супротив государя подняться? Если выпытаешь и до правды дознаешься, окольничим тебя сделаю! пообещал шестнадцатилетний государь. По всему видать, здесь без ближних людей не обошлось. И, повернувшись к стоявшим рядом рындам, сказал:Гоните всех прочь, кто меня видеть пожелает, трапезничать я пошел.
Василий Захаров запоздало поблагодарил за честь, а Иван Васильевич уже не слышал, шел быстро, и рослые рынды едва за ним поспевали.
Новгородцев сволокли в подвал монастыря и одного за другим сводили на сыск. Палач, широкий мужик в красной рубахе навыпуск, с нетерпением поигрывал тяжелым кнутом.
Стало быть, по своей охоте на государя выступали? спрашивал Василий Захаров.
Он оглянулся, подыскивая, куда бы присесть, а верткий подьячий с пером за правым ухом уже подставлял табурет.
Не мыслили мы зла супротив государя, отвечал за всех мужик с окладной, до самого пояса бородой. Мы с жалобой на своего посадника шли.
Выходит, в государя из пищалей палили для того, чтобы грамоту ему дать? не унимался дьяк. И холопа его убили тоже для того?!
Не палили мы в государя, отвечал новгородец, понимая, что уже не убедить в своей правоте ни дьяка, а уж тем более ни самого государя. Караульщик государя сам на нас с ослопом полез. Вот ружье без надобности и пальнуло.
Лицо Василия скривилось в ухмылке.
Выходит, само пальнуло. Эй, мастеровой, привяжи молодца к бревну и согрей его огоньком.
Новгородца за руки и за ноги растянули на бревне, потом подпалили под ним поленья, и палач, орудуя бревном, как вертелом, стал вращать его, подставляя голые бока под огонь. Мужик извивался, орал истошно, выпрашивая пощаду, а палач терпеливо выполнял волю дьяка. Наконец Василий Захаров дал знак откатить бревно.
Ну что?! Будешь говорить?! Кто из московских бояр надоумил тебя против царя собираться?! И неожиданно выпалилМожет, это был Федор Воронцов, полюбовник государя?
Он самый, господин, он самый! Все как есть правда, обрадовался новгородец передышке. Боярин Федька Воронцов нас против государя наставлял.
Кто еще с ним был?
Еще кто? уставился мужик на дьяка. Лоб у него собрался в морщины, было видно, что он вспоминал. Еще братец его, Васька Воронцов! Они хотели живота царя лишить, чтобы на царствии самим быть.
Государю Ивану Васильевичу об этом сам можешь поведать?
Скажу! Все как есть скажу. Ежели что не так буду говорить, так ты уж меня, дьяк, поправь.
Поправлю, милый, поправлю, обещал Василий Захаров, думая о своем, Дать новгородцу вина и накормить как следует, пускай отдышится.
Уже месяц шел сыск.
Василий Захаров сутками не выходил из темницы и неустанно чинил все новые допросы. На очереди был Федор Воронцов, боярин Монетного приказа. Избитый, раздетый донага, он выплевывал кровь из опухшего рта и укорял:
Как же ты, Василий, супротив меня пошел? Ведь из дерьма же тебя вытащил, дьяком сделал. И не будь моей милости, помирать бы тебе пастухом на Скотном дворе. Не обидно было бы, ежели по правде страдал, а то ведь по кривде и по наговору.
По наговору, говоришь, боярин? усмехнулся дьяк. Эй, караульщик, приведи новгородца. Пусть он скажет, как было!
Караульщик скоро вернулся и втолкнул в подклеть человека.
Говори, как дело было! приказал Захаров.
Крест целую на том, что всю правду скажу без обману, переступил с ноги на ногу новгородец, и железо на его ногах угрожающе запело. Боярин Федька Воронцов умыслил зло супротив государя нашего, царя Ивана Васильевича. Повелел мне с пригородов собрать татей и, когда государь поедет на охоту под Коломну, лишить его живота.
Чего он обещал тебе за это?
Обещал пятьдесят рублев дать и при особе своей держать для душегубства.
Ах ты ирод! Ах ты супостат! поперхнулся злобой боярин. И как только твой поганый язык не отсох от такой поганой лжи! Государю я служил честно и потому добра не нажил, хотя я и боярин Монетного двора!
Об этом мы тоже поговорим в свое время. Караульщик, скажи, чтобы привели чеканщика Силантия.
Привели Силантия. Отрок сильно усох. Щеки ввалились, и порты едва держались на его истощавшем теле.
Правду будешь говорить, чеканщик?
Все как есть скажу, господин, пообещал, как выдохнул, Силантий.
Сколько серебра унес со двора?
Десять горшков.
Как же ты так воровал, что и стража в безвестности осталась? Ведь донага раздевался!
Боярин Воронцов мне наказывал воровать, вот я ему и пособлял. Один раз серебро в карете провозил, другой раз он под кафтаном прятал. Караульщики-то его не обыскивают.
Зачем же ему серебро нужно было?
Силантий чуть помедлил, а потом все так же сдержанно, вещал:
Чеканы у него в тереме есть, хотел, чтобы монеты ему делали. Он меня подговорил и еще двух мастеровых. А если, говорит, не согласитесь, тогда до смерти запорю. Некуда нам деться было, вот мы и согласились.
Много монет начеканили?
Да, почитай, не одну сотню рублев! Разве такую прорву сосчитаешь. Только боярин Федька Воронцов все себе забирал, с нами делиться не желал. Задарма работали.
Чего еще велел Федька Воронцов?
Вместо серебра иной раз велел олово добавлять. Оно тяжелее будет, а по цвету едино. Вот потому и не разберешь!
Холоп ты сучий! Как же ты хозяина своего бесчестишь! Что же это делается такое, неужто я из-за воров страдать должен!
В подклети было светло. В огромных горшках плавился воск, и тонкая черная струйка копоти поднималась к своду, рисуя черный неровный круг. Иногда эта ниточка искривлялась от неровного дыхания Силантия, который продолжал рассказывать:
Он-то меня сразу приметил, увидел, какие я чеканы делаю. Ведь, я и резать могу, да так, что одна монета близнецом другой будет. И края у меня ровные, такие, что и стачивать не нужно.
Подьячий, стараясь не пропустить ни слова, быстро писал на бумаге донос Силантия. К перу без конца цеплялся волос; подьячий тщательно отирал его кончик о рукав кафтана и усердно принимался за писание.
Что еще тебе наказывал боярин Монетного двора?
Говорил, чтобы я монеты потоньше делал, а с вырученного серебра для его казны чеканил.
Василий Захаров посмотрел на боярина Воронцова. Двое караульничих стояли у него за плечами, чтобы по желанию дьяка повесить боярина на дыбу или вытолкать взашей.
Что же ты на это скажешь, Федор Семенович? Не крал серебра?
Разве мог я знать, что когда брал тебя, супостата, на Монетный двор, то могилу для себя рыл?
Вот оно как ты поворачиваешь? Думал, если берешь на царскую службу, то холопом тебе верным буду? Только не тебе я служу, а государю-царю! А теперь отвечай, холоп, правду ли говорит чеканщик?