Государь на историческом обеде в Грановитой палате поел впервые за все эти дни с охотой и с чувством.
На парадном концерте он даже развеселился. Навел бинокль на ложу иностранцев, которые одни были в черных фраках, и шепнул Марии Федоровне:
А там собрались нигилисты!
Императрица весело засмеялась, и государь, ободренный успехом шутки, повторил ее громко, для сановников своих:
А там собрались нигилисты!
А там собрались нигилисты! хохотал расшитый золотом, увешанный бриллиантовыми крестами и звездами российский высший театр.
В тот же вечер глядели иллюминацию. Готовясь ко сну, Александр III из всего потока письменных поздравлений выбрал письмо доверительного своего друга и учителя Победоносцева и с удовольствием прочитал:
«Какой сегодня радостный день и вечер для Москвы! писал обер-прокурор Святейшего Синода. Вы не видели, какое действие произвел первый удар колокола на Иване Великом, как все в Москве, не исключая солдат, стоявших под ружьем, сняли шапки и перекрестились».
Господи! тучнеющий Александр Александрович тяжко опустился на колени и склонил редеющую рыжеватую шевелюру перед образами. Господи! Неужто Россия спасена от скверны нигилизма! Помилуй меня, господи!
Тимофей Саввич и другие
26 мая 1883 года в день освящения храма Христа-спасителя императору Александру III представитель Нижнего Новгорода городской голова купец Василий Александрович Соболев, человек вполне русский, то есть страшно сильный, широкий, с хитрющими веселыми глазами на простодушном лице, поднес от имени города изображение хоругви Козьмы Минина.
Сразу же после события Соболев попал в объятия давнего своего приятеля, московского промышленника и купца Тимофея Саввича Морозова.
Председатель Московского биржевого комитета, учредитель и член совета Общества взаимного кредита, гласный в городской думе, любитель прокатить по заграницам, Морозов был человек нужный, богатый, обидчивый, а потому Василий Александрович Соболев разрешил ему увезти себя.
И Тимофей Саввич повез дорогого гостя, только что совершившего акт исторического поднесения, к себе домой, под золотую крышу бывшего дома Кокарева, что на Земляном валу, и задал в честь знаменитого гостя вполне великосветский бал.
У москвичей в те дни столы и балы были наготове. В древнюю столицу наехало столько значительных, новых, бесценных людей, что упустить случай было никак нельзя.
Откуда ни возьмись, явились в доме Морозова генералы и генеральши, даже князья, и далеко не последние. Были иностранцы, дипломаты и промышленники. Тимофей Саввич ревниво оберегал свое прозвищеАнгличанин. Нравилось. До того нравилось, что сына родного, как Московский-то университет закончит, обещал в Оксфорд отправить. Всем об этом сам же и трезвонил.
Тимофей Саввич с чувством знакомил своего главного гостя с другими гостями.
Василий Александрович Соболев, говорил он, слегка шаркая ногой, голова Нижегородской думы. Сегодня подносил в храме Христа-спасителя государю императору изображение хоругви великого русского гражданина и купца Минина.
Одна старенькая генеральша до того расчувствовалась после такого представления, что не удержалась спросить:
Василий Александрович, милый, неужто вот этими самыми руками, которые я вижу теперь и которые даже потрогать могу, высамому Александру Третьему?
Вот этими, разглядывая мясистые свои ладони, пробормотал в смущении Василий Александрович, впиваясь, однако, в старушенцию взглядом самым пронзительным: не смеются ли над дураком?
Но старушенция защебетала по-птичьему своим веснушчатым внучкам что-то очень восторженное и, однако ж, не по-русски.
Пока гремела мазурка и адъютанты отплясывали с генеральскими и купеческими дочками, хозяин увел гостя в библиотеку.
Собрание древних книг у Тимофея Саввича было редкостное. Книголюб Соболев удивился, а Тимофей Саввич, довольный произведенным эффектом, улыбался и вдруг открывал шкаф с рукописями, которым было никак не меньше трех-четырех сотен лет.
Я же ведь штатный попечительного совета при Музеуме! Правда, Музеум художественно-промышленный, но Он похохатывал простодушно и хищно.
Его зеленые глаза вытягивались в длинные рысьи щели и замирали, останавливались совершенно. Огонь в них, как бы ныряющий, в этот момент не угасал ни на долю секунды, он будто бы даже разрастался, свирепел. И тому, на ком эти глаза останавливались, было страшно и уж наверняка не по себе.
У меня в Зуеве объявились мастера. Не только профанам-любителям, но и профессорам в университетах этакий древний псалтырик всучат, что у тех руки от радости дрожат. А всей этой древности от роду не больше месяца.
И опять длинный, рысий, остановившийся взгляд.
Соболев присел, ухнул и так, присев, ухал с минуту: смеялся. Потом достал из кармана расшитый по краям жемчугами батистовый платок и высморкался.
Давай-ка выпьем, брат, по поводу, сказал Тимофей Саввич и нажал какую-то кнопочку.
Одна из книжных полок перевернулась, и замшелые бутылочки, непривычной старой формы, подбоченясь, рядком замерли перед отцами отечественной промышленности и торговли.
Василий Александрович уверенно протянул руку и взял одну из хоровода.
Ну и глаз у тебя! восхитился Тимофей Саввич. Самую лучшую выбрал.
Практика-с! Василий Александрович снова присел, ухнул и пошел ухать, пока не притомился.
Сели возле стола, выпили. Пощелкали языками, помурлыкали, смакуя. И еще выпили.
Тут как-то разговор сам собой перешел на дело. На то они и праздники, чтоб дела делать.
Идут слухи о серьезных разногласиях между петербургскими и московскими текстильными промышленниками, напрямик спросил Соболев, в чем суть?
Производительность превысила требование рынка, легко, беззаботно, словно его это и не касалось, ответил Морозов. Петербургские фабриканты требуют запрещения ночных работ. Они считают, что находятся в неодинаковых с нами условиях. У нас, москвичей, работают дети, женщины, да плюс ночные смены. У них же ночных смен нет, но зато на их стороне опыт цивилизованных стран.
Да ведь так оно и есть, притворился простодушным Василий Александрович.
Я тоже за прекращение ночных смен, медленно, с расстановкой сказал Тимофей Саввич. Прекращение ночных смен имеет смысл хотя бы потому, что за границей ночных смен действительно нет и качество их товара поэтому выше. Но для многих фабрик центрального промышленного округа воспрещение ночных работ означает лишить самой работы и средств к жизни половину рабочих. Тотчас ведь и цена на труд упадет.
И, стало быть, безобразные российские бунты?
Волнения.
Тимофей Саввич убрал-таки заветную бутылочку и налил из другой.
Пиратское.
Соболев выпил, похвалил, но вернулся к разговору.
Не замшеет ли наша промышленность, как эти превосходные бутылочки, которым старость не вредит?
Ночные смены останутся надолго. В России стоимость оборудования, сырья, топлива гораздо выше, чем за границей. И это при значительно меньшем числе годовых рабочих дней, их у нас только двести пятьдесят. Да ведь нам приходится и жилье строить, и школы, и церкви. Все это удорожает производство. Если же запретить ночные смены только для женщин и подростков, то запрещение это останется на бумаге. Подобное запрещение равносильно уничтожению ночных работ вообще. На прядильных фабриках работают одни женщины и подростки.
Так чем же кончится конфликт?
Ничем. Глаза Тимофея Саввича загорелись ярко и бесстыдно. Бумагопрядильные и ткацкие фабрики дают в России среднюю прибыль, Травную двенадцати процентам. А мои фабрики дают мне пятьдесят два и семь десятых процента. Так что, Василий Александрович, если желаете заняться текстилем, не прогадаете.
Подумать надо, сказал серьезно нижегородский купец, но вдруг пригнулся и заухал своим удивительным смехом. Ты, Саввич, на прощанье из той налей, из первой.
В доме под золотой крышей гасили огни, но жизнь в нем не замирала, а словно бы только теперь и начиналась.
Как ночная черная птица, прилетел на темные окна большой, неслышныймимо пройдет, только воздух и вздрогнетстарообрядческий архиерей Антоний.