В запорошенной шубке фигурка
Будет долго по парку слоняться,
А алмазная пудра снегурки
Будет тихо вокруг осыпаться.
Что ж, девчонка: в отчаянии, может,
Ты вздыхаешь, что загнана в угол.
Но ОН ищет тебя! И ты тоже
Приготовься быть верной подругой.
Пусть на этом балу ты грустила.
Но вся жизнь впереди, как поётся.
И мелодий, весёлых и милых,
В твоё сердце немало вольётся.
И последний свой девичий танец
Ты однажды на свадьбе станцуешь.
Где средь самых первейших красавиц
Ты красавицей первою будешь
Машку с этим слабеньким стишком вознесли до небес, затаскали по школьным вечерам и конкурсам. И пошло-поехало.
Машку с этим слабеньким стишком вознесли до небес, затаскали по школьным вечерам и конкурсам. И пошло-поехало.
Ещё недавно Машиным идеалом был американец Майкл Бом. Ну да, тот самый завсегдатай политических ток-шоу. В самом начале он был такой душка, такой милашка: по-американски наивный, свежий, чистенький, круглоглазый, в отутюженном костюмчике, как пионер.
Так выгодно, так необычно смотрелся на фоне базлавшей аудитории и хабалистых ведущих («колхоз-лапоть», по Машиному определению). Это сейчас он, среди наших, потерял заграничный лоск, засалился, пообтёрся, поистрепался. Тоже стал похож на хабалку в штанах. С волками жить по-волчьи выть.
О Майклуша! страстно стонала Маша и льнула к пощипывавшему её губы экрану. Вытирала на голубом стекле следы жирной помады. Как ты думаешь, он женат?
Давно и прочно, убивала я её мечты на корню.
Набирая чей-нибудь электронный адрес, вместо «майл. ру» Машины пухлые пальчики непроизвольно выстукивали: «Майкл. Ру! Пишет тебе».
Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила
В профилях на фото, после всех «шопов», Машу можно узнать при большом воображении. Дива! Вообще-то она находится в застарелом законном браке: всё лень до ЗАГСа дойти, развестись. Брак то ли фиктивный, то ли гостевой, чёрт их нынче разберёт.
Последний муж большой чин в управлении культуры. Сидит в натуральном кожаном кресле, в кабинете с секретаршей и селектором, подписывает бумаги. Благородная серебряная седина, чистый сократовский лоб, интеллигентная бородка, тонкие золотые очки. Готовый герой из чеховской пьесы.
Редкостная сволочь и тупица невообразимая, характеризует Маша. Типичный надуватель щёк.
Её статус в виртуале: свободна, в активном поиске. Так, на всякий случай. А вдруг отыщется на просторах интернета какой-нибудь вдовец миллиардер. Пылко напишет в личку: «О дивная! Очарован вашими гениальными стихами! Приглашаю на свой экваториальный остров. Высылаю платиновое кольцо с бриллиантом пять карат и личный самолёт».
Каждое утро Машка, во вздыбленной, задравшейся ночнушке, с всклокоченными волосами, с мятым лицом, не умытая что называется, не перекрестив лба, несётся к компьютеру.
Новости её не интересуют. Арабы устроили очередной теракт мимо. Едва не затонул паром а и хрен ли с вами. Сомалийские пираты захватили судно побоку. Померла от наркоты очередная звезда, весь мир в трауре на фиг, на фиг.
Лихорадочно колошматит по клавишам, с раздражением расшвыривает и захлопывает всплывающие картинки: с душераздирающими предвестниками грядущих катаклизмов и катастроф, с глобальным потеплением, с астероидом, несущимся к Земному Шару. Плевать, мимо, мимо!
Вчера в своём блоге она разнесла в пух и прах, жестоко высмеяла конкурентку, московскую фифу- рифмоплётку. Ей не терпится ревниво сравнить рейтинги, подсчитать «лайки» и ответить на комменты. На кого-то огрызнуться, кому-то послать сердечко и нежный, многообещающий поцелуй. Кого-то просто послать подальше.
До нашего культурного мероприятия ещё куча времени. Маша милостиво постановляет, что я заслужила кофе и бутерброд. Через огромные просторные комнаты анфиладой, под высокими сводами, мы идём на кухню. За нами остаются чёткие следы на пушистом, серебристом от пыли полу.
Лень это жирная баба!
Оседлавшая меня с детства!
Свесившая! Дряблые лапы!
И никуда! От неё! Не деться!
на манер Маяковского, рублено декламирует Маша. Энергично расшвыривает ногой всё, что попадается по пути: туфли, сумки, книжки, исписанные листы А4, комья пыли, какие-то тряпки.
Наводить чистоту самое странное и бессмысленное занятие, объясняет она грязь в квартире. Совершенно дебильный ритуал. Поднимешь фигурку вытрешь опустишь на место. Поднимешь салфетку вытрешь опустишь на место. Поднимешь диплом в рамке вытрешь опустишь на место. Поднимешь А-а-а! Поднимешь озвереешь запустишь в первого встречного!
Маша фантазирует дальше. Если бы палачи знали, что это самая страшная пытка! Всучили бы истязуемым ведро и тряпку, и велели проводить тщательную влажную уборку утром и вечером. Матёрые преступники сходили бы с ума, рыдали как дети, валялись в ногах, умоляли о пощаде и каялись в совершённых и несовершённых грехах.
И только наши святые женщины И только наши женщины до смерти несут возложенную на них епитимью. Вероятно, воображают, что после смерти на их надгробном камне высекут золотом:
на манер Маяковского, рублено декламирует Маша. Энергично расшвыривает ногой всё, что попадается по пути: туфли, сумки, книжки, исписанные листы А4, комья пыли, какие-то тряпки.