Вечером собиралось застолье. Дочка грудным своим, глубоким голосом затягивала, как однажды приснился ей ужасный, страшный сон. Дрожь гостей брала, из рук ложки падали. Холостые, положительные мужики, для храбрости опрокинув рюмашку, предлагали ей руку и сердце а она только смеялась в лицо. Помаявшись недельку, упархивала, как птичка из клетки.
Бабка и уговорила Машку: «Ты грамотная, всё по ночам листричиство жгёшь, в гумажках скрипишь-пишешь». А Машка тогда только набивала руку, пробовала перо. Килограммы тетрадок изводила, ревела, пачкала, рвала и выбрасывала благо тогда тетрадки стоили копейки.
Напиши да напиши от себя дочке письмо, ныла бабка. Хорошее, строгое, внушительное. Так, мол, и так. Неправильную, нехорошую жизнь ведёте. Мама из-за вас плачет ночей не спит а она ведь не вечная, мама-то, старенькая. В любую минуту брык и в ямку. Сердце у неё за вас рвётся, кровью обливается.
Машка вздохнула, села писать. Перечитала начало, обрадовалась: как гладко, рассудительно, по-взрослому получилось. Умно, толково, спокойно.
И дальше уже, войдя во вкус, уверенно, нравоучительно продолжала: дескать, возьмитесь за ум, возвращайтесь под матушкино крыло в родимый дом. А то пропоёте-пропляшете лето красное, как стрекоза из басни Крылова, которую мы проходили в начальной школе. Какой пример советской женской гордости подаёте нам, подрастающему поколению
Бабке тоже очень понравилось письмо. Отнесли на почту и стали ждать ответа, как соловей лета.
Однажды утром Машка проснулась а над ней портрет со стены. Живой. Лицо горит холодным, алым зимним огнём. Гневом сверкают чёрные звёзды, надломлены бархатные брови.
Морозно серебрится чернобурка, в воздухе витает нездешним, обалденным запахом. Французскими духами, голубыми туманами, ещё чем-то Нездешней, обалденной жизнью витает.
Морозно серебрится чернобурка, в воздухе витает нездешним, обалденным запахом. Французскими духами, голубыми туманами, ещё чем-то Нездешней, обалденной жизнью витает.
Ах ты, маленькая дрянь! с чувством, глубоким грудным голосом сказал портрет. Да как ты смеешь мне указывать? Девчонка! Слухи собираешь? Старенькую маму мою против меня настраиваешь? Грязная сплетница! Собирай свои шмотки и уматывай, шмакодявка!
Рукой в тугой душистой перчатке сдёрнула одеяло, обнажив страшненькую ветхую Машкину рубашонку. Махнула по столу Машкины жалкие стишата взлетели и усеяли пол в избе.
Хитрая бабка болтала ножками на койке, смущённо, беззубо хихикала в кулачок, будто не при делах.
Униженная, опозоренная, раздавленная Машка тащилась к школьному интернату со своим сидором, набитым жалкой одёжкой и стихами. Вся измазалась в соплях, рыдая: от изумления, от несправедливости, от предательства, с которыми впервые столкнулась в жизни Если бы умерла родная мать и то Машка бы так не ревела.
Карточку хотела изорвать и выбросить, втоптать в сугроб. Рука не поднялась на милое, милое прелестное лицо
Как же её звали, бабкину дочку? Люба? Вера? Надя? Не помнит а ведь в девочках любимое имя не сходило с губ. Забылось, ах, всё забылось
Где та девочка? плачет Маша. Скажи, куда деваются чистые, доверчивые, худенькие девочки?! Что с ними делает жизнь?
Утром Маша снова будет разбитной, свойской бабищей и ужасной сквернословкой. Будет требовать ледяной минералки, потому что во рту у неё «сухотэ-алинь». Будет громоподобным басом хохотать, разбирая записки с телефонами и любовными признаниями
А вечером снова клуб, фуршет, презентация, бенефис, спектакль в народном театре или культурный вечер, или посиделки у подружки. И снова платьице, туфельки, заевшая «молния», крики, упрёки, шум, суета Жизнь продолжается!
Но это утром а сейчас нужно пережить ночь. Я вздыхаю. Булькаю в чайную чашку из припрятанного «мерзавчика» всё, до капли. Маша лихо опрокидывает, закусывает это дело шоколадной конфеткой и засыпает с улыбкой на устах. Много ли ей надо?
Через неделю Маше исполнится семьдесят пять. Юбилейные подарки куплены, зал с караоке в ресторане «Хлеб&соль» заказан. Жизнь продолжается!
Рыбка по имени Ваня
(рассказ из 90-х)
Иван Кузьмич насторожённо относился к больнице. Он до пенсии вообще не знал: где она находится такая, больница. Раньше заводские медосмотры проходили просто, по-свойски: в цеховом красном уголке. В последние годы работяг скопом грузили в автобус и отвозили в ЦРБ.
Доктор каждый раз размашисто писал в его тощенькой карте: «Практически здоров». Дядя Ваня натягивал рубашку и брюки и, сокрушаясь о зряшно проведённом времени, торопился на работу, к станку.
А вот вышел на пенсию и зашевелились болячки. Говорят же: «Работа для человека как хомут для лошади. Давит, но и упасть не даёт». Убрали хомут ну и зашевелились болячки. Ожили, проснулись. Давить их некому.
Есть такой старый фильм: «Улица полна неожиданностей». Для дяди Вани «полна неожиданностей» оказалась районная поликлиника. Неожиданной в том смысле, что не знаешь, откуда на этот раз ждать от неё коварства и опасности.
Дядя Ваня уходил туда более-менее бодренько, тюкая палочкой а возвращался разбитый, едва волоча ноги, со скачущим сердцем и давлением. Потом приходил в себя неделю.