Вообще-то в балерине главное ноги, но у Талии в довесок к ногам шло ЛИЦО. Хотя это ещё вопрос, что к чему в довесок.
И очень было обидно, что главного достоинства: лица как раз никто из публики и не видел.
Ослепительный цветной кругляшок прожектора преследовал и догонял Одетту-Одиллию, Жизель, Раймонду и Сильфиду. Кого угодно, с их килограммами театральной штукатурки на лице и клацающими пластмассовыми ресницами только не красотку Талию.
Она, прелестница с таким подходящим для афиш именем танцевала даже не вторые партии, а в кордебалете. В вульгарной подтанцовке.
Большей частью переминалась на заднем плане с фигурантками, подругами по жгучему несчастью. Вместе со всеми замирала, как болванчик, послушно и якобы восхищённо поворачивала головку вслед за солистками задаваками и воображалами.
Служила живой картиной в полутёмной глубине сцены. Практически декорацией. Ах, такое лицо пропадало
Между прочим, нести в себе красоту может только очень сильная женщина. Слабачкам тут не место. Красавица не позволит себе ни на секунду расслабиться. Вечное напряжение. Всюду враг.
У женщины может быть беззащитный, умоляющий взгляд и фигурка, которую, кажется, легко переломить нажатием двух пальцев. Это видимость слабости, оберег, мимикрия своего рода, её главное оружие.
Не верьте прелестнице. Она сильнее трёх дюжин атлетических мужчин, вместе взятых.
Стоит красотке появиться в общественном месте, как все присутствующие женщины начинают испытывать смутное беспокойство.
Непроизвольно напрягаются, подтягиваются, кожей чувствуя неприятельское присутствие. У них шевелятся ноздри, леденеют ступни и ладони, поджимаются губы и животы.
Поистине, нужно обладать мужским характером и незыблемым, могучим духом, чтобы успешно отражать несущиеся со всех сторон волны, ураганы, торнадо женской неприязни, недоброжелательности.
Нет, мягко сказано: чёрной зависти, испепеляющей ненависти. Сглаза, порчи, пожеланий охрометь, ослепнуть, оглохнуть, облысеть, обезножеть, помереть
Талия доставала мне контрамарку в первый ряд: у самой оркестровой ямы, в партере. Звучит пышно а на самом деле сидишь, задрав голову, до ломоты и онемения в шейных позвонках. Любуешься красной от напряжения, жирной, энергично вздрагивающей лысиной дирижёра.
Я высматривала свою подружку в цветной, плюшевой пыльной полутьме. Нам порой удавалось «переговариваться» глазами.
Декорации замирали, оживали, шевелились, раскачивались. Иногда меняли место дислокации.
Срывались с места, перебегали на цыпочках. Талия небрежно сыпала изящными словечками: амбуате, андиор, па де буре
И было удивительно, как такие тонюсенькие, эфирные тельца производят сотрясение сцены и топоток. Ну, не топот а что-то вроде тупого козьего постукивания. Его явственно слышишь в первом ряду даже сквозь гром и звон оркестра: очень отвлекает от действа.
Да чего там. Когда невесомая фея Драже, исполняя партию, парила и прыгала, свивала и развивала гибкий стан, быстрой ножкой била ножку и летела как пух от уст Эола по сцене нашего старенького театра некрашеные, сколоченные между собой пласты из деревянных половиц тяжко вздыхали и прогибались.
Талия приносила домой истрёпанные пуанты. Жаловалась, что за месяц их рвётся по три пары.
Брала цыганскую иглу и принималась штопать тупой, как валенок, срезанный и подшитый неопрятный, грязный кончик туфельки. Из-под розового атласа виднелась неприглядная изнанка: лопнувший, растрескавшийся то ли картон, то ли рогожка.
Становилось понятно, каким изнуряющим, грубым физическим, мужичьим трудом даётся эта обманчивая воздушность.
О чём ты?! Какая эстетика, какая одухотворённость? Сказки для дурочек.
Из Талькиных воспоминаний об учёбе самое жгучее: постоянное чувство голода и холода. И страшного одиночества.
В училище элементарная дедовщина. Если кого невзлюбят и девчонка окажется слабачкой затравят. Стойкий оловянный солдатик вот кем должна быть танцовщица, а вовсе не воздушной, бумажной андерсеновской фигуркой.
Вечно мёрзли. Вставали затемно. Бесконечные экзерсисы: до упада, до полуобморока. В зале холод собачий. Вспотеешь озноб. Вспотеешь озноб Простуды и травмы привычное дело, как для портнихи палец иголкой уколоть.
Для педагога мы кусок мяса. Комок костей, сухожилий и мышц. Щупает холодными, твёрдыми медицинскими пальцами, давит, грубо, больно мнёт. Прислушивается: разогрелись ли, растянулись ли, разработались?
Сделаешь оплошность палочкой, палочкой пребольно: по спине, ноге, руке, плечу. Щиплет иезуитски, впиваясь ногтями с вывертом ужасно больно. Кричит, как цыган на лошадь: «Норов, кураж! Где кураж, я спрашиваю, бегемотиха?!». Только слёзы носом втянешь.
Талия вздыхает и неожиданно подытоживает:
Ничего удивительного, что балерины зачастую фригидны, а среди танцовщиков так много геев У нас парни вообще были на вес золота: восемь девок один я. Над ними и угроза отчисления не висела, и требования не такие драконовские предъявлялись.
Правда, в основном, они и служили чем-то вроде штативов для поддержки артисток. Нуриевых единицы. Нет, не так: Нуриев он и есть Нуриев, один-единственный.