Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Сейчас! крикнул стеклу, зная, что она не слышит.
И чуть не врезался головой в грудь дяде Яше.
Ой!
Успел подхватить дядю Яшу. Восстановить равновесие. Захохотал. Сунул ему трость.
Ну ты даёшь. Хоть смотри, куда проворчал дядя Яша. Но Шуркин голос уже крикнул в коридоре: «Людочка, не могу какая шикарная!» Дядя Яша удивился. Вышел в коридор. А голос Шурки: «Иван Валентиныч! Секундочку! Дайте! Я помогу!» Да что это с ним? Дядя Яша прихромал к входной двери. Но Шуркины шаги уже трещали вниз по лестнице. Дядя Яша высунулся. Дверь внизу бухнула, и стало тихо. Раковиной закручивалась лестница, в столбе света роилась золотая пыль. Дядя Яша, не попадая тростью в шаг, запрыгал по звонким плиткам к окну во двор. Ухватился за подоконник. Прижался лбом к стеклу, чтобы увидеть, как выскочит Шурка.
Ой, вот это нехорошо, испугался: у подъезда стояла Галя. Только этого не хватало. Бог весть что Шурка мог ей опять наговорить! Точнееочень даже известно: гадости.
Но вдруг увидел Шуркину кепку. Шуркину сгорбленную спину. Шурка скакал вокруг себя, вскидывая колени. На спине его, как кот на заборе, трясся Галин сын Максимка. И визжал от счастья:
Нет! Не-е-е-ет! Ещё-о-о-о!
Четыре стены двора-колодца изумлённо глазели всеми окнами. Галя, судя по жестам, кудахтала: не урони смотри, смотри ж не урони.
У самой арки, подперев плечом угол, стояла девочка примерно Шуркиных лет. Тощая и нескладная. Коленки-шишки. Берет на ухо. Она крутила на шнурке школьный мешок. И делала вид, что не глядит на Шуркины фокусы.
А Шурка не глядел на неё. Слишком старательно не глядел. Только бузил, козыряли хохотал громче обычного.
«Девочка! Вот оно что». За Шуркой по дороге в школу теперь заходит девочка!» дядя Яша покачал головой, углы губ приподнялись, а трость показалась ненужной. Асфальт внизу был серым. Отсыревшие, облупившиеся стены домасерыми. Галино пальтосерым. А вот небо было цветным и новеньким, бело-голубым. Точно только его и успела покрасить малярша. И даже покрыть лаком.
Неужели всё ещё наладится?
Небо сияло. Кричало ответ: да!
Дядя Яша выдохнул. Ему показалось, что он не то что побежатьон полететь может. Если, конечно, как следует разбежится. Подумал озабоченно-радостно: «Надо будет спросить, как хоть её зовут». Спохватился, сообразил: «Нет! Уж конечно, не надо ни о чём спрашивать!»
А звали её Рора. Аврора.
Визг Максимки вонзился в ухо как спица. Шурка преувеличенно скривился, остановился. Наклонился. Чуть разжал руки. Максимка съехал, крепко стукнул обеими подошвами в асфальт, эхо отдалось вверх по всему колодцу. Велел:
Ещё!
Шурка сдвинул кепку с мокрого лба:
Ну, товарищ генерал. Ещё будет завтра.
Ещё-о-о-о! завопил генерал.
Шурка подмигнул соседке:
Маму попроси. Может, она тебя покатает.
Генерал надулся. Шурка улыбнулся Гале. Та погрозила пальцем Максимке и поверх его головы улыбнулась красными губами. На зубах были пятна от помады. Шурка знал: Галя ждала. Нет, онаподжидала, когда спустится дядя Яша. Как бы невзначай. И губы накрасиладля него. Ещё неделю назад Шурка бы её отбрил. О, так бы отбрил! За погибшего мужа, за тётю Веру, которая не вернётся никогда, за помаду. Но вдруг не нашёл в душе прежнего негодования.
«А и пусть, вдруг подумал Шурка. Мне какое дело. Пусть красит. Пусть встречаются. Да и пусть будут счастливы!»
Внезапно он увидел, что впереди расстилалось много-много времени. И нужно было скорее стать счастливым, чтобы всё его наполнить своим счастьем.
Он схватил портфель. Обмахнул рукавом.
Приветик, сказала Рора. Отпустила мешок, он бешено завертелся, раскручивая шнур.
Шурка угрюмо кивнул. Почувствовал, как загорелось ухо. Предусмотрительно повернулся к Роре другой стороной. Ещё не хватало, чтобы заметила. Пробурчал: привет.
И они пошли рядом. Рора пинала коленями мешок. Вышли на Садовую. В звон и шум улицы. Солнце скользило по верхам домов, золотило окна. Улица была полна воздуха. Бензиновые облачка моментально улетучивались. Сновали прохожие. Рора рассказывала о математичке, о новых уравнениях, о том, что врачу непременно нужно знать химию. А Шурке казалось: прохожие танцуют. Подскакивают, притоптывают, скользят, семенят. Причём не взад и вперёд, а вокруг. Кружилось всё: дома, столбы, деревья, а автомобили и телеги были похожи на фигуры карусели.
Да, восторженно согласился он, ведь химияэто
Вдруг Рора остановилась как вкопанная.
За забором стоял разбитый бомбой дом. Сквозь пустые окна голубело небо. На заборе были наклеены бумажные прямоугольники афиш. И вот они были окнами настоящими. За ними бурлила жизнь: поющая, цветная, целлулоидная. Платья женщин были пышными, усики мужчинчёрными и тонкими. Только в одном косо летели самолёты, наши, советские. Сеансы были утренние, дневные и вечерние.
Представляешь, Рора. На точно таких У-2 летала наша соседка Людочка. Самая настоящая! И совсем не в кино. У неё даже орден есть.
А руки нет, чуть не добавил. Но осёкся.
Рора задумчиво разглядывала афиши. Шурка испугался: сейчас она скажет «пойдём в кино?» а денег нет. А я знаю дырку в заборе, тут же сообразил. И тут же испугался опять: лезть в дырку? С девочкой?!
Как ты считаешь, Шурка задумчиво начала она.
«Я займу, твёрдо решил он. У Ивана Валентиновича. Он джентльмен. Никому не расскажет. Нет, у Людочки, она поймёт без объяснений».
кто красивее: Марика Рёкк, Милица Корьюс, Валентина Серова
Шурка честно уставился в бумажные окна. Женщины там все были белокурые, все белозубые, все кудрявые. Совершенно одинаковые! Мысли его заметались. Так, соображал он. Ответ надо было дать умный. Глубокий. Серьёзный. Чтобы не упасть в глазах Роры. И при этом остроумный, чтобы не решила, что он в неё вцепился. Он же не вцепился! Так, так, так.
или Людмила Глазова?
Он собрал все свои умственные силы. Марика Рёкк вообще-то немка. Милица Корьюсамериканка, а они наши союзники, верно? Конечно, Серова лучше. Потому что наша. А Глазова тем болеепотому что фильм про героических лётчиков. Как вдруг иная мысль ворвалась. Ослепила, осветила. Показала в вопросе второе дно. Каким-то чутьём Шурка понял, что Рора спрашивала вовсе не об этом. И это же чутьё подсказало ответ. Глупый, невозможный. Но именно тот, который нужен. Шурка не успел его обдумать хорошенько, как уже сказал:
Самая красиваяэто ты, Рора.
И умер на месте. Точнее, не успел. Рора медленно повернула голову. Брови приподнялись, губы приоткрылись. Сомкнулись. Она вздохнула и ответила только:
Какие вы все, мальчишки, дураки. Ужас. Я же не об этом!
Но на её лице, тихо просиявшем, Шурка увидел, что ответправильный. Губы его сами расплылись:
Тогда Милица Корьюс.
Ладно, Рора махнула рукой. Тебе туда, а мне туда. Пока.
Школа для девочек была на канале Грибоедова.
После уроков увидимся! крикнул Шурка.
Спина удалялась. Даже под джемпером видны были острые лопатки.
Родители Роры умерли в блокаду. Умерли бабушка, дедушка, дяди, тети и две младшие сестры. А Рора осталась.
Рора!
Она обернулась. Шурка подошёл.
Забыл что-то?
Коленка опять принялась пинать мешок. Прохожие, точно поняв что-то, с обычной таинственной деликатностью ленинградских прохожих, огибали их асфальтовый островок. Шурка посмотрел в серые глаза. Можно было сказать: нет. Даже лучше было бы сказать: нет, извини, пока, после уроков увидимся. Но тогда значило бы, что всё это, с ними, было ненастоящим. А это ждать не могло. Настоящее или нетнадо было выяснить не откладывая. Немедленно. Прямо сейчас. И он спросил:
Рора, это ужасно, что жизнь прекрасна?
Рора опустила глаза на мешок. Посмотрела на мост, за которым с усилием изгибала гранитную набережную Мойка. Перевела взгляд на трамвайные провода. На Шурку. Пожала плечами:
Может, да, может, нет Я правда не знаю! смущённо засмеялась.
И весь мир засмеялся вместе с ней.
В школе Капусты не было. Но это была такая маленькая, незначительная деталь, что Шурка легко её смахнул.
Вальс из фильма с Милицей Корьюс Шурка насвистывал всю дорогу домой, всю лестницу. Немного запнулся перед дверью. И снова засвистел.
Ты чего это? Шурка? из кухни высунулась голова Людочки. На плечи свешивались два локона, как у Аполлона Бельведерского. В одной руке чайник. Пустой рукав другой плоско подшит к боку. Свистишь и укоризненно пояснила: Денег не будет.