Всего за 279 руб. Купить полную версию
Его это изумило. Хотелось расхохотаться. Ни крика, ни ругани, никто не вскакивал из-за стола, никто не дулся молча, не пихался, чтобы получить порцию картошки. Здесь не кидались ложками, никто не хватал разделочный нож, не подносил его к горлу и не кричал: «Мне что, зарезаться прямо здесь и сейчас?» Он не думал, что кто-то в его семье смог бы смутно обозначить направление его диссертации, тем более взять календарь и записать даты и подробности экзаменов, не говоря уж о том, чтобы развернуть список книг, которые могут оказаться ему полезны, а о том, чтобы кто-то принес эти самые книги из библиотеки, можно было забыть.
Он обнаружил, что их расспросы о том, что он изучает, сколько часов преподает, хватает ли ему времени на то, чтобы заниматься наукой, вызывают у него легкую панику. Он бы предпочел, чтобы они не обращали на него внимания и он мог бы съесть как можно больше, поразглядывать масляные картины, висевшие на стенах, окно с эркером, выходившее на широкую лужайку, освоиться с откровением, что он спит с девушкой, которая все еще называет родителей мамой и папой.
Но они не отступали. Сколько у него братьев и сестер? Чем они занимаются? Где он вырос? То, что его отец работает в банке, их, казалось, удовлетворило, но известие о том, что на лето он собирается в Ирландию, похоже, вызвало удивление.
Родители Майкла ирландцы, сказала Клэр; показалось, или в ее голосе прозвучало что-то вроде предупреждения, окружающая среда слегка подернулась рябью?
В самом деле?
Ее отец взглянул на него, словно ища какое-нибудь физическое проявление сказанного. Майкла охватило острое желание прочесть «Богородице», просто посмотреть, как они отреагируют. «Что есть, то есть, объявит он за артишоками (жуткие, несъедобные, колючие штуки), я католик, и я лишил вашу дочь девственности».
Да, сказал он вместо этого.
Из Северной Ирландии? Или из Южной?
У него ушло мгновение на то, чтобы подавить желание поправить отца Клэр: из Ирландской Республики, хотелось ему сказать, а не из Южной Ирландии.
Из эээ Он сглотнул. С юга.
А. Но вы ведь не в ИРА, правда?
Его рука, подносившая еду ко рту, застыла. Лист артишока завис в воздухе. Капля растопленного масла упала на тарелку. Он уставился на мужчину, сидевшего перед ним.
Вы меня спрашиваете, не в ИРА ли я?
Папа, пробормотала Клэр.
Тот усмехнулся быстрой тонкой улыбкой.
Нет. Просто вдруг вы или ваша родня
Не состоит ли в ИРА моя родня?
Просто спросил. Я не хотел никого обидеть.
В ту ночь он взял Клэр на ее цветастом покрывале, на ковре, на подушках сиденья под окном. Собрал пшеничный шелк ее волос и поднес к лицу. Кончил, зажмурившись, и когда понял, что не надел презерватив, обрадовался, злобно обрадовался, и на следующее утро все еще радовался, когда она сидела напротив, такая безупречная в летнем платье с узором из веточек, на стуле с прямой спинкой, накладывала себе яичницу и спрашивала отца, что ему передать.
Радость поугасла три недели спустя, когда она пришла и сказала, что месячные не начинаются. Еще меньше радости осталось, когда через месяц он отправился домой сказать родителям, что женится. Мать бросила на него быстрый оценивающий взгляд, потом села за стол.
Ох, Майкл Фрэнсис, прошептала она, прижав руку ко лбу.
Что? сказал отец, переводя взгляд с матери на него. Что такое?
Как ты мог так со мной?
Что? повторил отец.
Он кого-то обрюхатил, пробормотала Ифа.
А?
Обрюхатил, папа, повторила она громче, развалившись на диване, перекинув идеальные четырнадцатилетние конечности через подлокотники. От него забеременели, сунул булочку в духовку, подкинул девушке проблем, сделал
Хватит, приказал отец.
Ифа дернула плечом, потом посмотрела на Майкла, как будто он ее по-новому заинтересовал.
Это правда? произнес отец, повернувшись к нему.
Я Он развел руками.
Так не должно было получиться, хотелось сказать. Не на ней я должен был жениться. Я собирался писать диссертацию, спать со всеми, кто даст, потом поехать в Америку. Брак и ребенок в планы не входили.
Свадьба через две недели.
Две недели!
Мать заплакала.
В Хемпшире. Приезжать не надо, если не хотите.
Ох, Майкл Фрэнсис, повторила мать.
Где в Хемпшире? уточнил отец.
Она католичка? спросила Ифа, покачивая голой ногой, и выкусила полумесяц из печенья.
Мать задохнулась.
Да? Католичка? Она взглянула на Святое Сердце, висевшее на стене. Пожалуйста, скажи, что да.
Он откашлялся, бросил на Ифу гневный взгляд.
Нет.
А кто тогда?
Я Я не знаю. Англиканка, наверное, но я не думаю, что это важная часть
Мать сорвалась со стула с воем. Отец ударил газетой о ладонь. Ифа произнесла, ни к кому определенному не обращаясь:
Он взял и обрюхатил протку.
Рот свой закрой на хрен, Ифа, прошипел он.
Что за выражения, громыхнул отец.
Это смерть моя! кричала мать в ванной, гремя пузырьками с успокоительным. Лучше сразу меня убейте!
Ладно, пробормотала Ифа. Кто начнет?
Родился Хьюи, и жизни Клэр и Майкла Фрэнсиса пошли другим путем. Клэр получила бы диплом по истории и устроилась бы на работу, которая ждала девушек вроде нее после выпуска: могла бы работать в журнале или, может быть, секретарем. Сняла бы пополам с подругой квартиру в Лондоне, завалив ее тряпками и косметикой. Записывали бы друг для друга, кто звонил, принимали молодых людей за ужинами, состряпанными на узкой кухне. Стирали бы трусики в раковине и сушили над газовой плитой. Потом, через несколько лет, она вышла бы замуж за адвоката или бизнесмена, и они бы переехали в дом, как у ее родителей, в Хемпшир или Суррей, и у Клэр было бы несколько ухоженных детишек, и она бы рассказывала им истории о своих девических деньках в Лондоне.
Майкл защитил бы диссертацию. Перебрал бы всех самых красивых женщин в городе, а их, казалось, были толпы в Лондоне середины 60-х, женщин с подведенными черным глазами, женщин в водолазках и в летящих платьях, и других, что носили невообразимо короткие юбки и высокие сапоги, и тех, что были в шляпах и темных очках, или с шиньонами и в твидовых пальто. Он бы их всех перепробовал, одну за другой. А потом получил бы место профессора в Америке. Он думал о Беркли, или о Нью-Йоркском университете, или об Университете Чикаго или Уильямса. Он все распланировал. Покинул бы эту страну и никогда бы не вернулся.
Но вышло так, что ему пришлось бросить диссертацию. На грант невозможно было содержать жену и ребенка. Он нашел работу учителя истории в грамматической школе в пригороде. Снял квартиру недалеко от Холлоуэй-роуд, где провел детство, и они с Клэр по очереди грели младенцу бутылочки на газовой конфорке. На выходные они ездили в Хемпшир и без конца спорили, должен ли Майкл позволить тестю одолжить им денег, чтобы купить «какое-нибудь приличное жилье».
Он мешает в сковороде деревянной ложкой, потом вываливает кольца спагетти на две тарелки.
Иногда, заметив отстраненное выражение на лице жены, он гадает, не думает ли она о доме, в котором могла бы жить. В Сассексе или Суррее, с мужем-юристом.
Он следит за тем, чтобы спагетти не коснулись тоста на тарелке Хьюи не станет даже пробовать, если одна еда соприкоснулась с другой. «Чтобы не касалось!» заверещит он. Спагетти для Виты он кладет кучкой поверх тоста с маслом. Она будет есть что угодно.
Он как раз ставит тарелки перед их стульями, когда чувствует, как что-то бодает его в ногу, что-то твердое и теплое. Вита. Пришла из сада и тычется кудрявой головой ему в бедро, как козочка.
Папа, мурлычет она. Папа, папа, папа.
Он наклоняется и берет ее на руки.
Вита, говорит он.
Он снова на мгновение становится тем, кем хочет быть: мужчиной, который у себя на кухне поднимает дочку высоко-высоко. Он кладет деревянную ложку. Отставляет сковородку. Обнимает малышку. Его переполняет что? Что-то большее, чем любовь, большее, чем нежность. Что-то настолько острое и стихийное, что напоминает животный инстинкт. На мгновение он задумывается о том, что единственный способ выразить это чувство каннибализм. Да, он хочет съесть дочь, начиная со складочек на шее, продвигаясь вниз, к гладкой перламутровой коже ее ручек.