Всего за 219 руб. Купить полную версию
И ты в это веришь?
Я не просто верю, ответил Томми, я это знаю.
И ты никогда и никому об этом не рассказывал? Даже жене?
Нет, никогда и никому.
Но почему?
По-моему, у каждого в жизни случается такое, чем ни с кем не стоит делиться.
Пит сидел, потупившись, изучая собственные руки. Томми тоже посмотрел на его руки и был удивлен тем, какие это крупные руки с длинными сильными пальцамируки взрослого мужчины.
Значит, ты говоришь, что мой отец действовал по велению Господа? усомнился Пит, медленно качая головой.
Нет. Я всего лишь рассказал тебе о том, что со мной случилось в ту ночь.
Знаю. Я же слышал, о чем ты толковал Пит смотрел не на Томми, а куда-то вдаль сквозь ветровое стекло. Вот только я не знаю, что мне теперь делать с тем, что я от тебя услышал.
Томми посмотрел на грузовик, стоявший возле дома, его крыло блестело в ярких солнечных лучах. Грузовик был старенький, серовато-коричневый, словно поседевший от старости, почти того же оттенка, что и выцветшие стены дома. И Томми вдруг показалось, что он сидит так уже очень давно, глядя на этот грузовик и думая о том, насколько его цвет соответствует цвету дома.
Скажи, а как поживает Люси? спросил он вдруг, разминая затекшие ноги и слыша, как они скребут по грязному резиновому коврику на полу. У нее новая книжка вышла, я в магазине видел.
У нее все хорошо, ответил Пит, и лицо его сразу просветлело. У нее все хорошо, и книга у нее получилась очень хорошая. Она мне сразу сигнальный экземпляр прислала. Я очень ею горжусь, нет, правда.
А знаешь, я как-то нарочно положил ей на парту четвертак, так она даже не подумала его взять. И он рассказал Питу, как потом нашел свою монетку на том же месте, где и оставил.
Ну что ты, Люси и пенни бы чужого не взяла, сказал Пит и прибавил: А вот моя вторая сестра, Вики совсем другое дело. Спорить готов, уж она бы этот четвертак не только взяла, но и еще потом попросила. Он посмотрел на Томми. Да уж. Вики точно бы его взяла.
А по-моему, в человеке всегда происходит борьба между тем, что можно сделать, и тем, чего ни в коем случае делать нельзя, попытался пошутить Томми.
Что? растерянно переспросил Пит, и Томми повторил.
Правда? Как интересно!
И Томми был потрясен: у него вновь возникло ощущение, что перед ним ребенок, а не взрослый мужчина. И, чтобы проверить себя, он снова посмотрел на руки Пита.
Некоторое время оба молчали, потом в двигателе автомобиля что-то застучало, и Пит произнес:
Вот ты меня спросил о моей матери. Никто меня о ней никогда не спрашивал. Но правда в том, что я так и не знаю, любила ли она нас, своих детей, или же совсем не любила. Если честно, то по-настоящему я о ней почти ничего не знаю. Он посмотрел на Томми, и тот понимающе кивнул. А вот отец нас действительно любил. Я знаю, что любил. Просто у него душа была истерзана. Ох, как же сильно у него была истерзана душа! Но нас он любил.
Томми снова кивнул.
Расскажи мне еще о том, о чем только что говорил, попросил Пит.
О чем? Что я только что говорил?
О том что нужно бороться. Разве ты этого не говорил? И еще о том, что нам следует выбрать между тем, что нам следует сделать, и тем, чего мы делать ни в коем случае не должны.
Ах, вот ты о чем. Томми посмотрел сквозь ветровое стекло на дом, такой безмолвный и обветшалый. От яркого солнечного света жалюзи на окнах были похожи на устало опущенные веки дряхлого старика. Ну, вот тебе, пожалуйста, более широкий пример. И Томми рассказал Питу о том, что его старший брат видел на войне, и о тех женщинах, которых привели на экскурсию в только что освобожденный концлагерь, и о том, что некоторые из этих женщин горько плакали, зато другие были разгневаны тем, что их душевное спокойствие нарушают столь прискорбным зрелищем. Думается, эта борьба, подобное соперничество добра и зла продолжается постоянно. И человека в нас сохраняет только наша способность испытывать угрызения совести, способность искренне сожалеть о том, что ты причинил страдания другим людям, и умение показать, что ты действительно раскаиваешься в совершенном. Томми даже слегка прихлопнул рукой по рулю. Вот как я думаю.
Я-то видел, что отец испытывает тяжкие угрызения совести, сказал Пит. В нем все это как раз былото, о чем ты говоришь: и борьба, и проблема выбора, и угрызения совести. Все в одном человеке.
Полагаю, ты прав.
Солнце поднялось уже так высоко, что увидеть его, сидя в машине, было невозможно.
Я никогда и ни с кем так не разговаривал, как с тобой сегодня, признался Пит, и Томми в очередной раз был потрясен тем, каким все-таки юным кажется ему этот взрослый мужчина с душой ребенка. И непосредственно с Питом была почему-то связана странная, пока еще несильная, боль, возникшая глубоко у Томми в груди.
Я старый человек. И, по-моему, если мы с тобой собираемся и впредь вести подобные разговоры, то мне стоило бы почаще сюда заезжать. Как насчет того, чтобы снова встретиться субботы через две?
И Томми с удивлением увидел, что руки Пита превратились в кулаки, и он, с силой ударив по коленям, выпалил:
Нет! Нет, ты вовсе не обязан!.. Нет!
Но я сам этого хочу, возразил Томми и почти сразу подумал, а потом и понял, что это неправда. Но разве то, что он подумал, имеет какое-то значение? Никакого.
Мне вовсе не нужно, чтобы кто-то навещал меня по обязанности, тихо сказал Пит.
И Томми, чувствуя, что боль у него в груди заметно усилилась, откликнулся:
И я ни в коем случае не стал бы тебя за это винить.
Они продолжали сидеть в машине, хотя она так нагрелась на солнце, что жуткий запах можно было, казалось, запросто пощупать.
Помолчав еще пару минут, Пит напомнил:
Но я ведь и впрямь считал, что ты приезжаешь только для того, чтобы меня мучить. Получается, я и тут ошибался. Так, может, я и теперь ошибаюсь, думая, будто ты просто хочешь заставить меня быть тебе благодарным?
Да, по-моему, ты снова ошибаешься.
Томми опять ясно почувствовал, что говорит неправду. Потому что правда заключалась в том, что ему не так уж и хотелось снова навещать этого сидящего рядом бедолагу с руками взрослого мужчины и душой ребенка.
Они еще немного помолчали, потом Пит повернулся к Томми, решительно кивнул и вылез из машины, бросив на прощание:
Ладно. Тогда, значит, приезжай, как сказал. И спасибо тебе, Томми. А тот откликнулся:
Это тебе спасибо.
* * *
Томми ехал домой, чувствуя себя старым спущенным колесомсловно всю жизнь он был колесом упругим, хорошо накачанным, а теперь лопнул, и весь воздух из него вышел. И, хотя он продолжал вести машину, его все сильней охватывало чувство страха. Он никак не мог понять, с чего бы это. Но, с другой стороны, он ведь рассказал Питу то, о чем самому себе поклялся никому и никогда не рассказыватькак сам Господь приходил к нему в ту ночь, когда случился пожар. Почему же он все-таки поделился с Питом? Наверное, потому что хотел хоть что-то подарить ему, этому бедному парнишке, с такой яростью разносившему вдребезги кувалдой старую вывеску своей матери. Но разве так уж важно, что он все рассказал Питу? В этом у Томми особой уверенности не было. И все же ему казалось, что когда-то он сам себе всунул в рот кляп, наложил на себя запрет, внушил себе: если расскажет то, о чем никому и никогда не должен рассказывать, то унизится так, что ему не будет прощения. Вот что действительно пугало его. «И ты в это веришь?»спросил у него Пит Бартон.
Томми просто сам себя не узнавал.
«Боже, что я сделал?» пробормотал он себе под нос, и ему показалось, что он действительно задает этот вопрос Богу. «Где Ты, Боже?» Но в салоне автомобиля все оставалось по-прежнемутам было очень тепло и все еще не выветрился дурной запах, оставшийся после Пита Бартона; и сам он, Томми, по-прежнему тащился по знакомой дороге к дому.
На самом деле он вовсе не тащился, а ехал как раз быстрее обычного. За окном так и пролетали поля сои и кукурузы, перемежавшиеся коричневыми участками земли, лежавшей под паром, но ничего этого Томми почти не замечал.
Вот и его дом, и на ступеньках крыльца сидит Ширли. Ее очки поблескивают в солнечном свете, она машет ему рукой, заметив, что он уже выехал на подъездную дорожку. «Ширли! крикнул он, вылезая из машины. Ширли!» Она с трудом поднялась и, держась за перила, спустилась с крыльца. Подошла к нему, и на лице у нее было написано искреннее беспокойство. «Ширли, сказал он, я должен кое-что тебе рассказать».