«Так,усмехался я,с восьми до девятивоспоминания о любимой».
И тут же морщился, как от ожога.
Потом сидел, покачиваясь, и, как молитву, бормотал одну и ту же, непонятную на первый взгляд фразу: «Отзовись хотя бы в форме грибов!»
Моя отрешенность сразу бросалась в глаза, успеха мне, естественно, не приносила, и спал я после таких вечеринок обычно на тоненьком коврике под дверью, как какой-нибудь кабысдох.
Переночевав так несколько раз и поглядев на себя в зеркало, я решил: «Хватит с меня этой веселой, легкомысленной жизни, уж слишком тяжело она мне дается!»
Боже мой,бормочу я,какой я дурак! Мне обломилась такая прекрасная вещь, как любовь, а я ее закопал, а теперь что-то мечусь, выдумываю, ищу, когда у меня есть любовь!
Мое настроение резко улучшается, наступает совершенно лихорадочная веселость.
Неужели мы, умные люди, не можем взять из ситуации все хорошеелюбимые наслаждения, любимые страданияи не брать ничего неприятного, невкусного? Нам обломилась такая прекрасная вещь, как любовь, а мы делаем из нее муку! Не надо ничего подавлять! Ребята, это же ценно!
Я прихожу на Центральный телеграфбольшой мраморный зал, дрожащий голубой свет из трубок над покрытыми стеклом столами. В окошко мне дают липкий конверт, пушистую, с родинкой, бумагу. Надо все написать, объяснитьэто же так просто!
Но вдруг у меня появляется нехорошая усмешка. Почему, интересно, мы так обожаем с огромным трудом звонить и писать любимым из других городов, совершенно не любя это делать в родном городе? Неужели мы все так любим преграды?
Ну, задавил в себе, а зачем? Кто-нибудь от этого выиграл?
Потом я просто сидел, измученный, отупевший, подперев кулаками лицо, растянув щеки и глаза.
Она появлялась в свой обед, и шли в ближайший садик. Не блестящий садик, конечно, но все лучше того, в котором все мы окажемся через какое-то время. В садике функционировал клуб «Здоровье», и по газонам, вытянув лица к солнцу, закрыв глаза, стояли толстые люди в одних плавках. Некоторые из членов клуба медленно плыли в пруду. Во всем садике мытолько двое одетых. Блестит вода, блестят стекла, все блеститничего не видно. Мы щуримся, болит кожа лба.
На асфальте, под ногамикакие-то вздувшиеся бугры, шишки, покачивающие нас.
Вот,как всегда, усмехаясь, как бы не о том, сикось-накось говорю я,покойники пытаются вылезти, но асфальт не пускает, держит... О, глядиодин все же вырвался, ушел!
Она идет рядом, думая о своем.
М-м-м?Улыбаясь, не разжимая губ, вдруг вопросительно поворачивается она ко мне. Загорелое лицо, светлые глаза.
...И как она смеяласьтихо, прислонившись к стене, прикрыв глаза рукой. Потом поворачивается обессиленноглаза блестят, счастливо вздыхает.
И ещемы едем в такси, уже не помню куда, но уже почему-то грустно. Она вдруг поднимается с моего плеча.
А вот здесь моя мама работает. Шестая объединенная поликлиника. Такая объединенная-объединенная,тихо усмехнувшись, добавляет она.О!вдруг грустно оживляется.Вчера была я в парикмахерской, там одна такая счастливая дурочка: «Знаете, мой муж так меня ревнуетдаже заставляет прическу делать, которая мне не идет!» Посмотрелидействительно не идет...
Так ты приедешь?добиваюсь я.Ты вообще-то ездить любишь?
Она долго не отвечает, смотрит.
Я вообще-то тебя люблю,вдруг быстро произносит она...
Какой дурак!..
На краю садика был ларь, где мы в обед пили рислинг. Потом все закачалось, свидания стали нервными, быстрыми. Ушла любовь, и резко упал план продуктового ларя.
Темнеет...
Кара какая-нибудь меня подвезет, автокара?тревожно озираясь, говорит продавщица...
«Навсегда»,привычно убеждаю я себя. Почему, собственно, навсегда? Слишком старое, страшное, а главное, ненужное слово!
Не по-мужски? А, ну и пусть не по-мужски!
И вообще, несмотря на все прощания, я недавно снова к ней приезжал!
Выскочил из поезда холодным утром, бежал по бесконечным подземным кафелям, надеясь перехватить ее на пересадке, не успевал. Вбегал в переговорный пункт, все удивлялись моей одеждевсе давно уже в пальто и плащах. Ставил монетку вертикально, попадал в щель...
Приве-ет!ласково говорила она.Ты что, приехал?
Выходи,почему-то грубо говорил я,увидишь: приехал или нет...
В садике перед этим прошел короткий дождь, намочив только верхний слой пыли, и этот слой прилипал к подошвам, и оставались сухие светлые следы на темной мокрой аллее.
И снова я нес какую-то ерунду! Вообще это очень на меня похожеприехать за семьсот километров и говорить так небрежно, словно между прочим пришел из соседнего дома! И ей уже, наверно, начинает казаться, что приехать из другого города ничего не стоит.
«Кто, интересно, мне оплатит эти поездки?»думал я, нервно усмехаясь.
Спокойно,говорил я,нас нет! Ведь мы же расстались навсегда?
Ага,улыбнулась она,навсегда.
Потом... Мы сидим в каком-то дворе, на самой низкой скамейке в миредоска, положенная на кирпичи, и пьем какое-то горько-соленое вино.
А я тебя забыла!вдруг говорит она.
Конечно!горячо говорю я.Вечная любовьерунда! Никакая любовь не выдержит, если поить ее одной ртутью. Да-а. Как-то слишком четко все получилось! Чего неттого нет. Ни разу так не вышло, чтобы чего нетто есть! Уж не могла нам судьба улыбнуться или хотя бы усмехнуться!
«Хорошо говоришь»,зло думаю я о себе...
Я четко чувствую, что жив еще испуг: а вдруг она и вправду согласится, что тогда? Первый слой сомнений: она же замужем, зачем разбивать семью... Какая-никакая, все же семья. А какаяникакая? Слишком... спокойная? Но дело-то, если честно, не в этом. Просто я боюсь, что не продержаться нам с ней на таком высоком уровне, не суметь. В нас преграда.
Это и повергает меня в отчаяние.
Может, все-таки...говорю я.
Она, улыбаясь, качает головой. Мы поднимаемся, распрямляемсявсе затекло, колют иголочки. За высокой стеной проходит трамвай. Откуда трамвай в этом районе?
Мы идем.
Я уезжаю сегодня, сидячим,говорю я, как последний уже аргумент, заставляя работать за себя километры.
Ага,спокойно говорит она, снимая пальцами с мокрого языка табачинку.
Полное спокойствие, равнодушие. А как ей, собственно, теперь себя еще вести?
От молчания тяжесть нарастает.
Перед глазами толчками идет асфальт, сбокуслепящая вывеска: «Слюдяная фабрика».
Ах, слюдяная фабрика, слюдяная фабрика!..
Я выхватываю из кармана забытую после бритья и давно бессознательно ощущаемую бритву и сильно, еще не веря, косо провожу по ладони. Полоса сначала белая, потом начинает проступать кровь.
Вот... слюдяная фабрика!кричу я.
Щелкнув, она вынимает из душной сумки платок, прижимает к моей ладони.
Ну что ты еще от меня хочешь?заплакав, обнимая меня, произносит она...
Вернуть! Вернуть хотя бы этот момент!
Я выбегаю с телеграфа, прыгаю через ступеньки, вдавливаюсь между мягкими губами троллейбуса. Думал ли я, еще год назад ненавидевший всяческие излияния, что буду вот так, с истерической искренностью, рассказывать случайно встреченному, малознакомому человеку историю моей любви?
Ну, мне пора!говорит он, осторожно кладя руку мне на колено. Встает и идет.
Думал ли я, иронический супермен, что буду вот так валяться на асфальте, кататься и стонать, норовя при этом удариться головенкой посильнее!
Я в отчаянии, но где-то и счастливжизнь наконец-то коснулась меня!
Потом... я на коленях стою перед проводником, сую ему мятые деньги, умоляя пустить меня в поезд.
И вот я снова смотрювсе толпой выходят с работы, хлопает дверь. Вот появилась любимая, идет через лужайку, задумавшись. У меня вдруг отнялись ноги и язык, я только махал ей рукой. Маленький человек, идущий перед нею, живо реагировал на все этосорвал кепку, кивал, хотел перебежать сюда. А любимая шла, задумавшись, не замечая меня.
3
Потом мы расстались насовсем, но я долго еще этого не понимал. Мне все казалось, что вот сейчас я встречу ее и спрошу, усмехаясь: «Ну что? Правильно я делаю, что тебе не звоню?»
И она в своей манере потрясет головой и быстро скажет: «Неправильно».