Всего за 400 руб. Купить полную версию
* * *
Сходя с поезда на Марилебон, Софи поняла, что у нее до рандеву с Соаном есть время прогуляться. Она пересекла Марилебон-роуд к Глостер-плейс и побрела полупустыми переулками мимо высоких кремовых георгианских домов, пока не выбралась на Марилебон-Хай-стрит. Здесь было поживее, и Софи приходилось вилять и петлять в толпе ранневечерних пешеходов. Прислушиваясь к разнообразным языкам улицы, она вспомнила об одном случае несколько лет назад, когда и Бенджамин еще жил в Лондоне. Колин с Шейлой приехали его проведать, и Софи пошла ужинать с дядей и стариками в одно итальянское заведение на Пиккадилли. Кажется, я ни слова по-английски не услышал, пока мы сюда шли, сказал Колин, и Софи осознала, что жаловался он как раз на то, что ей в этом городе больше всего нравилось. Этим вечером она уже уловила французскую, итальянскую, немецкую, польскую, бенгальскую речь и урду и еще несколько других, которые не смогла определить. Ее не беспокоило, что она не понимает половину того, что люди произносят, Вавилон голосов усиливал ощущение благодушной путаницы, которое ей так нравилось, и все это в единстве с общим шумом города, с калейдоскопом огней светофоров, фар, стоп-сигналов, уличных фонарей и магазинных витрин, с осознанием, что, пока люди снуют по улицам, ненадолго пересекаются миллионы их отдельных, непостижимых жизней. Софи упивалась этими размышлениями, даже ускоряя шаг, поглядывая на часы на экране телефона и понимая, что к университетскому зданию она подойдет с опозданием в пару минут.
Соан уже ждал ее за столиком в баре Робсон Фишер, сумрачном анклаве, куда хаживали в основном аспиранты и преподаватели. Перед Соаном стояло два бокала просекко. Он пододвинул один Софи.
Мама родная, произнес он. Вид у тебя бледный и больной. Должно быть, ужасный северный климат.
Бирмингем не на севере, сказала она и поцеловала его в щеку.
Пей давай все равно, сказал он. Сколько ты уже такого не принимала?
Софи сделала долгий глоток.
Там, где я живу, такое дают, к твоему сведению. Завезли году в 2006-м, кажется. Звезды уже здесь?
Не знаю. Если и да, то в Зеленой комнате.
А тебе к ним не надо?
Позже. Спешить некуда.
Соан позвал Софи для моральной поддержки в том числе поприсутствовать на публичной дискуссии между двумя маститыми романистами, англичанином и французом, которую Соан должен был вести. Лайонел Хэмпшир, англичанин, был в некотором роде знаменитостью по крайней мере, в литературных кругах. Двадцатью годами ранее он опубликовал роман, за который получил Букеровскую премию, и заработал себе на нем репутацию, Сумерки выдр, щуплый томик, заключавший в себе в основном мемуары и отчасти вымысел и более-менее сумевший запечатлеть дух своего времени. И пусть ничто из написанного им далее не достигло такого же успеха (последнюю работу, причудливый экскурс в феминистскую научную фантастику под названием Фаллопия, литературная пресса недавно разнесла в пух и прах), его это, похоже, попусту не тревожило: почтения, каким был окружен давний призер, хватало, чтобы его прибыльная карьера оставалась на плаву, а сам он держался как человек, чьи лавры уверенно обеспечивали ему на чем почивать.
Писатель-француз по имени Филипп Альдебер, напротив, был величиной неизвестной.
Кто он такой? спросила Софи.
Ой, не волнуйся, я начитал, сказал Соан. Там у себя большая звезда, судя по всему. При-Гонкур, При-Фемина. Написал двенадцать романов, однако лишь парочка издана здесь сама знаешь этих британцев: не ценят они, когда на землю Диккенса и Шекспира заявляется Джонни Иноземец и учит их, как это делается.
Нервничаешь как ведущий? поинтересовалась Софи.
Событие организовывали совместно факультеты французской и английской словесности. Соан ныне был самым молодым сотрудником второго, пока простой лектор, но вообще-то, раз он уже писал для Нью стейтсмен и Ти-эл-эс, его сочли подходящим для такой встречи, предназначенной и для широкой публики, и для педагогов, и для студентов.
Немножко, признался он и поднял бокал. У меня это уже третий.
Не очень понимаю название, сказала Софи, глядя на листовку, лежавшую между ними на столе. Она гласила, что тема сегодняшней дискуссии Беллетризация жизни. Жизнь как беллетристика. Что это означает?
А мне откуда знать? У тебя два писателя, у которых ничего общего, кроме грандиозного мнения о самих себе. Надо же было как-то это назвать. Оба пишут художественную прозу. Оба пишут о жизни ну или о своей версии ее, так или иначе. Не очень понимаю, можно ли вообще промахнуться с таким вот названием.
Видимо, нет
Слушай, к девяти все закончится, и я на девять тридцать забронировал столик. Строго на нас двоих.
Тебе разве не полагается ужинать со всеми остальными?
Придумаю отговорку. Я с тобой хочу побыть. Сто лет не виделись. И ты такая бледная!
* * *
Лекционный зал набился почти под завязку: публики набралось под двести человек. Судя по всему, несколько студентов все же явились, но терпеливые, предвкушающие лица вокруг Софи были в основном пятидесятилетние или старше. Со своего места в верхних рядах она глядела на сцену поверх моря седых шевелюр и лысин.
На сцене расположились четверо выступающих Соан, двое знаменитых писателей и лектор с французского факультета, приглашенный, чтобы переводить ответы мсье Альдебера на английский для собравшихся и нашептывать ему перевод на французский вопросов, задаваемых Соаном. Ведущий и переводчик казались встревоженными, писатели же выжидательно улыбались публике. После нескончаемых вступительных слов ректора поединок начался.
То ли из-за отрывочности, обусловленной участием переводчика, то ли из-за очевидного нервного напряжения у Соана дискуссия началась не гладко. Вопросы, адресованные писателям, были длинными и путаными, а ответы получались в виде речей, а не задушевного и свободного разговора, на какой рассчитывал Соан. Примерно через пятнадцать минут, во время последнего монолога Лайонела Хэмпшира, в котором он уверенно обобщал различия в отношениях к литературе у французов и британцев, Соан укрылся за своими заметками и, судя по всему, ожесточенно их просматривал. Через несколько секунд Софи почувствовала, что у нее завибрировал телефон, и осознала, что Соан на самом деле набирал ей СМС.
Помоги у меня кончились вопросы что дальше?
Она глянула влево и вправо, но люди на соседних сиденьях, кажется, не заметили, от кого пришло сообщение, да и вообще что оно пришло. Подумав, она отправила ответ:
Спроси ФА согласен ли он что французы относятся к книгам серьезнее.
Отклик Соана эмотикон с поднятым большим пальцем прилетел очень быстро, а через несколько секунд, когда выступление Лайонела Хэмпшира наконец замедлилось и утихло, все услышали, как Соан обращается к месье Альдеберу:
Интересно, как бы вы ответили на это? Не очередной ли это типично британский стереотип о французах что, с нашей точки зрения, у вас больше уважения к писателям, чем у нас?
После того как перевод нашептали ему на ухо, мсье Альдебер помолчал, сжал губы и, казалось, глубоко задумался.
Les stéréotypes peuvent nous apprendre beaucoup de choses, ответил он наконец.
Стереотипы бывают очень осмысленными, перевел переводчик.
Quest-ce quun stéréotype, après tout, si ce nest une rem àarque profonde dont la vérité essentielle sest émoussée à force de reépétition?
Что такое стереотип, в конце концов, если не глубинное наблюдение, сущностная истина которого потускнела от повторений?
Si les Français vénèrent la littérature davantage que les Britanniques, cest peut-être seulement le reflet de leur snobisme viscéral qui place lart élitiste au-dessus de formes plus populaires.
Если французы чтят литературу больше британцев, возможно, это лишь отражение их сущностного снобизма, который ставит элитистское искусство над жанрами более популярными.
Les Français sont des gens intolérants, toujours prêts à critiquer les autres. Contrairement aux Britanniques, me semble-t-il.
Французы народ нетерпимый, судящий. В отличие от британцев, как мне кажется.
Почему вы так считаете? спросил Соан.
Quest-ce qui vous fait dire ça? прошептал переводчик.