Интересно, сколько еще раз будут напечатаны подобные вещи, скольких редакторов еще смутят тени Шукшина, Казакова, Абрамова, которых очередной автор приведет с собой?!
Конечно, деревенская тема далеко не исчерпана, но читаешь произведения бесчисленных «последователей»и кажется, что исчерпана!
Я за свою жизнь (как и любой мой ровесник) наблюдал три больших литературных периода. Первый периоддо пятьдесят третьего года, с его романами-гигантами, подобными мастодонтам.
Второй периодшестидесятые годы, огромный культурный и литературный «ренессанс», появление целой плеяды ярких, смелых, веселых писателей, «возвращение» Бабеля, Платонова, Олеши, Булгакова, Зощенко. Счастлив был человек, живший и читавший в те годы! Какой интерес к литературе, какие спорыв кафе, в транспорте, в гостях! Именно необычность, талантливость, индивидуальность писателя котировались тогда выше всего!
Потом все это ушло. Все чаще слышал на встречах с читателями: «Какой это Казаков?.. Олеша?..детский писатель!». Снова «ушел» Бабель, меньше стали читать Зощенкону и других, менее знаменитых, гремевших в шестидесятые годы.
Ну, все естественно, наверно... Другой период. Пришло время «деревенщиков» (хотя открыл эти ворота, несомненно, Казаков). И вот сейчасчетвертый в моей жизни и в жизни моих ровесников литературный период.
Как-то вдруг пропал интерес к технике писателя, к особенностям литературного стиля. О таком и не услышишь сейчасразве что в разговоре о западном авторе, например о Маркесе.
Всякое явление двоякосыграли тут свою роль и «деревенщики», сурово отметавшие всяческие «выкрутасы». Но в результате после этого вдруг необыкновенно размножились писатели вообще без стиля, пишущие, как бог на душу положит, по принципу: чем обыкновенней, тем надежнейлишь бы «про то».
Про что? Тут ужечеткий набор «деталей конструктора», свинтить из которых «повестуху» может любой грамотный (а лучшебезграмотный) человек.
Про то, например, как душат нас вещи, как губит душу «эпоха Жигулей», про то, как «могут все» деловые люди, подпольные миллионеры... Таких произведений уже сотни: «таланты водятся стайками» (как сказал Олеша), а ремесленникистаями.
Созданы уже гимны «шмоточно-гастрономическому» потребительству, присыпанные (в меру!) солью необходимого «разоблачительства».
До чего ж симпатичны такие вещи современному потребителюи читать приятно, и мораль соблюдена!
Нехитрая эта «вещевая и вкусовая» наживка используется даже в произведениях, посвященных вроде бы другому.
В том же сборнике «Современная повесть» напечатан «Производственный конфликт» С. Есина. Повесть вроде бы посвящена производству, новому стилю руководства, но все это выглядит здесь принудительно-скучноватой нагрузкой к сочным рассказам отрицательного героя, «умеющего пожить»,явно на эту наживку рассчитывал автор, прогнозируя читательский успех своего произведения.
Для честного человека рассказы о каких-то «небывалых соблазнах эпохи вещизма» наверняка покажутся мелкими, недостойными вниманияна какого же, спрашивается, читателя рассчитаны подобные наживки?
Что жгодится, видимо, любой читатель, лишь бы он был «массовым». Почему, собственно, мещанин должен быть лишен приятного ему «чтива»?
С такой же наживкой хорошо идут и вещи как бы крупномасштабные, глобальныенапример, о международных заговорах, о происках ЦРУ. Тут вступает в силу такая «сделка»: чем глобальнее, «актуальнее» и «международнее» вещь, тем больше «малинки» может позволить себе автор (и тем больше читателей таким образом привлечь).
И вот ты уже летишь на личном «Боинге» и слегка волнуешься оттого, что в аэропорту тебя ждет встреча с мафией и ЦРУ... но волнуешься лишь слегка, не подавая вида, как и положено супермену.
Желающим «сладко вздремнуть» рекомендую книгу А. Шалимова «Пир Валтасара» (Лениздат, 1986). Здесь читатель найдет все, приобретенное этим жанром со времен Пинкертона,мелькают фешенебельные отели, рестораны, экзотические острова, шипят ядовитые змеи в корзинках у наемных убийц. Автор понимает, что в чистом виде все это не пройдети добавляет «остросовременное». Тут и «седые, поджарые» нацисты, управляющие всем западным миром, и столь модный сейчас в салонах «уход в буддизм». Буквально все, о чем «принято говорить в обществе» (когда не о чем говорить)все использовано или упомянуто автором: и таинственная Шамбала, и летающие тарелочки, работающие на столь элегантном топливе, как натуральные алмазы. Есть тут непременно и «предупреждение обезумевшему человечеству» (ну, как же без него!)Земля оказывается... гигантской водородной бомбой. Попробуй тутоткажи в серьезности и проблемности! Но я бы все-таки отказал! Ведь и автор, и читатель, и редактор в глубине души прекрасно знают, что ничто в книге не имеет соприкосновения с реальным положением дел в мире, что все этопутешествие вокруг света по школьному глобусу! В конце книги герой, спасаясь от убийц, собирается изменить облик, но дело это абсолютно лишнее, поскольку никакого облика, так же как и характера, у него нет. Даже имя его через день после прочтения вспоминается с трудом...
Книги такого рода, может быть, и нужны, но беда в том, что «летающие тарелочки» могут закрыть истинный литературный пейзаж. Например, можно не успеть прочитать хорошую книгу ленинградского писателя А. Скокова «Сенокос» с замечательной заключительной повестью «Капитан». Таинственность, напряженность живой жизни не нуждаются в этой книге в помощи со стороны «тарелочек» и прочей экзотики. Но... читатель расслабленный (а таких все больше!) виновато вздохнет и возьмет «тарелочки». При этом он будет оправдываться «глобальностью» и «серьезностью» пристегнутых к тарелочкам проблем.
Честно говоря, мне начинает казаться, что такого нашествия литературы вторичной, второсортной, мещанской, приспособленчески-неискренней раньше я не замечал.
Беда в том, что куда-то исчез критерий качества, критерий талантао таких вещах даже в «Литературной газете» почти не упоминают. Главное«о чем». Какое новое явление автор «ухватил»? А то, что эта гипсовая копия рассыпется вместе с явлениемневажно. Вечность как-то мало кого волнует.
Смешно, конечно, становиться в позу и произносить: «Я пишу для вечностимелочи меня не интересуют!» Еще как интересуют! Великая школа голландского натюрморта именно мелочи и изображалаа изобразила эпоху. Но писатель «с ухом по ветру» не изобразит толком ничего. Существуют писателисреди них есть и маститые,которые в погоне за непременной популярностью вдруг забывают весь свой «прежний багаж» и бросаются вслед за каждым мало-мальски модным «поветрием». Везде они «тут как тут». Была мода на прозу высокохудожественную, где так важны были слово, образ, эпитет,великолепно писали. И вдругпути неисповедимы!пришла мода на «кич» с его аляповатыми «роковыми страстями», самоубийствами, супружескими изменами, с чисто мещанским «разоблачением» мещанстваи тут они первые! Наконец, вынырнула «историческая тема»ею интересуются миллионы, не какая-то там прослойка, а «масса» (пожалуйста, что-нибудь про Ивана Грозного!)как же можно упускать «бум»?
Кажется, если снова вдруг вернется мода на «молодежную прозу» с ее раскованным стилем, то в числе первых снова будут они, и читатели будут говорить: «Какой способный молодой писатель, и с известной фамилиейнаверное, внучок того!».
Потом придет мода на книги, написанные женщинамии этого они не упустятуж не знаю, что придумают, но что-то придумают!
Писатель вдруг разрывается на несколько частей... А ведь неизвестно, по какой части будут судить о нем окончательноможет быть, по самой худшей?
Авторов этих почему-то не пугает, что в будущем их могут посчитать за целую толпу однофамильцев совершенно разного класса и калибра («как хорошо писал дедушка и как плоховнучок!»).
Что за непрерывное беспокойство, что за суета?
Недавно я прочитал в «Литературной газете» в статье Л. Латыниной «Газонные цветы»: «...Если историк литературы будет размышлять когда-нибудь о литературном процессе восьмидесятых годов, он обнаружит, что Искандер в нем вроде бы не участвует, хотя и работает продуктивно, и издается»... А может, и хорошо, что «не участвует»? Слишком уж часто непременное желание «участвовать», быть в «струе» на наших глазах приводило к потере индивидуальности, к суетливости, к неискренности. Вспомнит ли об этих «суетливых участниках» историк литературы вообще? Может, как раз-таки «неподвижного» Искандера и можно будет разглядеть среди их суеты?