Шапко Владимир Макарович - Подсадная утка стр 2.

Пашкиного отца демобилизовали после японской, осенью сорок пятого. Было тогда Пашке десять лет, но в ту же осень он начал таскаться за отцом на охоту. Без ружья сначала, однако уже через год, когда отец, назанимав кругом денег, купил-таки долгожданный «зауэр», Пашка получил от него не менее долгожданную «тулку»-одностволку. Старую, с чиненым ложем, но крепкого, кучного бою.

Охота в окрестностях городка в первые послевоенные годы была богатая. Птицы было много: и пролётной, и гнездующейся. С востока, раздвинув невысокие горы, могучий Иртыш вынес перед городком и дальше богатейшую пойму. Стоило выйти на окраину, переплыть паромом Иртыш, небольшую деревеньку миноватьи охоться в полное свое удовольствие! Плавные протоки в зелёных коридорах тальника и ракитника; задумчивые старицы, по рыжей воде заросшие хвощом и кувшинками; затаившиеся в камышовых крепях маленькие озерца и серебрящаяся рябь озер побольше И всё это полно утки.

Охотник Пашка был упорный, азартный, неутомимый. Бывало, полдня уж топчут с отцом злой августовский зной, всё пройдут: все протоки, все озерки облазят, бочажинки сапогами прогребуту отца пара-тройка уток висит, за Пашкой крякаш на удавке везётся. Отец остановится и скажет, тяжело хватая воздух: «Хватит, Пашка! Утка в крепях. Пушкой не поднять на крыло. Хватит! Домой!» Но глаза Пашкиглаза одержимого: из всех слов, сказанных отцом, в голове отпечаталось только одно«в крепях» В камышовых крепяхутка. Ага!  Пашка в крепи. Отец, чертыхаясь, за ним. Пашку не видать, только высокие камыши змеями мечутся, будто «легаш» понизу добрый идёт. Вдруг пара крякашей испуганно из камышей вытряхивается. Пашкабудыхх!  срезал одного. Отецпах! пах!  мимо. «Мазила!»  скажет Пашка, уцепит на удавку сбитого крякашаи дальше. «Пашка, стой, погоди!» Какой там! Опять камыши змеями.

В конце концов, отец не выдерживал этого высунь-язык лазания и где-нибудь, ухнув следом за Пашкой в очередные камышовые заросли, вываливался к озерку, как подкошенный падал на прибрежную осоку и, поводя накалёнными глазами, хрипел: «Всё, Пашка! Шабаш! Домой!» На что маленький Пашка, с длиннющей одностволкой качаясь рядом, выталкивал коротко: «Сейчас заскочим на Лопатино тогда уж домой Вставай!» И тащил отца за собой, и они «заскакивали» на Лопатино.

Вместе с вечерними сумерками в створе калитки, как два привидения, возникали охотники. Они везлись через двор, растопыренно переставлялись по ступенькам крыльца, вваливались в дом. Тесная кухонька наполнялась запахами солнца, влажных камышей, утиного пера и зноем опаленных лиц. Пашка, не раздеваясь и не ужиная, валился на свой топчан.

 А ружьё чистить кто? Эй, охотник!  тормошил его отец.

Мать зло обрывала отца и уже стаскивала с Пашки сапоги.

 Совсем заездил мальчишку со своей охотой!

 Кто заездил? Я?!  И отец как-то горько смеялся. Потом спрашивал про воду и, натыкаясь на ворчки жены, шёл к керосинке с парящей кастрюлей на ней. Наливал в таз воду, наворачивал-наращивал звеньями шомпол и бурлил стволами в тазучистил их, промывал горячей водой. Разутые белые натруженные ноги отца ветвисто набухали венами. Потом отец с улыбкой смотрел на спящего Пашку, и казалось ему, крикни сейчас: «Пашка, крякаши!»  вскочит охотник и пошёл по камышам! Отец махал рукой и смеялся. «Эко его!»  дёргая перо, поглядывала на него мать. А отец уже задумался. Пашкин ствол отдыхает в тазу. Глаза отца будто журчат. Внезапно он густо всхрапывает. «И этот ухайдакался!»  отмечала мать.

Но наступала суббота.

Минут десять шестого с работы прилетал отец. Сразу за столхлебал лапшу с утятиной. Пашка уже одет, обут, сидит, как на вокзалеобложен вещмешками, обставлен ружьями.

Отец очень вежливо интересовался у матери, отпущено ли чего? В смысле продуктов. Картошечки там, огурчиков. Охота, она, конечно, сама себя кормит, но всё ж таки

Переставляемые пустые кастрюли начинали громыхать в углу кухни с нарастающей силой.

 А чего это ты?..  с деланным удивлением смотрел на мать отец.

 Хлебай, хлебай знай! Не подавись! А то вон охотничек-то твой,  мать кивала на Пашку,  час уже сидит, ровно кол заглотил.

Пашка смотрел на мать, но сдерживал себя. Внешне он спокоен, но в душе буря: «Да ешь ты скорей!  мысленно молил он отца.  Положила, всё положила! И картошки, и огурцов. Чего с ней разговаривать? Без толку! На вечернюю зорьку опаздываем!»

А отец ещё ложку откладывал и вроде как обижался:

 Ну уж это ты, Маня, зря-я. Мы к тебе по-хорошему, а ты к нам

Да господи, скорей бы с глаз! Кастрюли уже не разбирали: кто прав, кто виноватлупцевали друг дружку. Мане, как всякой порядочной жене, полагалось ревновать своего мужа Ваню. Ну уж если не к кому-нибудь, то хотя бы к чему-нибудь, на худой конец! Так ведь он, забубённая головушка, и Пашке мозги сдвинул. Вот в чём дело! И Маня, полыхая справедливым гневом, кричала:

 Мальчишка всю одежду изодрал! Кирзачи весной взяли, а на что похожи? В чём в школу пойдёт? А они, два легаша, шастают по кустам да болотам! Одни ремки уже на мальчишке, дранье, а они шастают! Сентябрь на носудвойки посыплются, мешок готовь, а они шастают, они-и шастают!

Бодро вздрагивая от криков, отец как бы резонным козырем билчто уж лучше в ремках, зато сытым! Время-то ещё какое А насчет школы Так подтянется Пашка. Пашка, а? Подтянешься?

 Подтяну-усь,  тоскливо тянул Пашка, глядя на потолок.

 Вот!  показывал на него отец, как на законченного отличника.

Мать опадала на табуретку, беспомощно кидала руки книзу.

 Как вывернулись-то! Как ловко! И не стыдно?.. Пользуются этим как его?.. продовольственным положением семьи и шастаютне совсем уверенно закончила.

Охотники вытаращились на неё. Придя в себя, отец сказал:

 Эко тебя куда! «Продовольственное положение» Ты б в редакции-то не газетки почитывала, а веничком, веничком побольше махала.

 А ты сидишь в своей типографии и не видишь ни черта! «Газеты»! Ты вон в магазин сходи. На базар. Вот тебе и газета будет. Живая!

 Так для того и ходим на охоту!  смеялся отец.  Для продовольственного положения. Верно, Пашка?

 Это уж точнодля него,  подтверждал Пашка.  Гы-гы

 А ну вас!

А на третий год, когда отец бывал занят на работе, Пашка и один уже ходил на охоту. Вязались, правда, сперва за ним его друзьяГенка Махра и Валька Ляма, но получалась не охотаодно баловство. Пашка протащил дружков раза два по крепямни Махра, ни Ляма на охоту больше не просились.

3

После осмотра и положительной, высокой оценки ружья Гребнёва Пашку усадили за столи ну угощать! И пироги тебе с капустой, и с картошкой, с мясом даже один, и чай из самовара с сахаром вприкуску! «Однако живут»,  подумал Пашка. Он сначала поломался для порядку, потом навалился. Да-а, из такой муки пирогов Пашка не едал никогда. «На хлебозаводе, поди, дают Гребнёву такую муку»,  думал Пашка, уминая пирог с капустой.

Разговор поначалу шёл об охоте: о сроках её, об охотсоюзе, о членских взносах, про добычливые места, которые знал Пашка, про припасы и снаряжение, какое надобно срочно купить Гребнёву к ружью, потом как-то незаметно перескочили на Пашкиных родителей.

Гребнёв, узнав, что отец Пашки в типографии работает простым наборщиком, очень удивился:

 Так партийный ведь он!.. К-как же тогда?..

 А нравится ему это дело.  Пашка рубал уже пирог с мясом. Отпил из стакана чаю.

С другого боку к Пашке подступала тётя Лиза:

 А этот, другой ну к вам ходит которыйдружок его

 А, дядя Гоша?.. Мировой мужик. Не охотник, правда

 А он, он где работает?

 Над отцомв редакции. Он корректор.

 Кто-кто?  наморщила лобик тётя Лиза.

 Корректор. Газеты читает. Через него они проходят.

Гребнёвы переглянулись.

 А он партийный?

 Кто?  продолжал есть пирог Пашка.

 Ну читает, читает который?..

 А, дядя Гоша? Да-а, он раньше отца ещё. Отец с двадцатого, а дядя Гоша аж с четырнадцатого года в партии. Он старше отца, вот и раньше. Он и в тюрьме сидел.

 К-как в тюрьме?!  испугался Гребнёв.

Пашка объяснил, что до революции ещё. На каторге. Потом освободили. Мировой мужик дядя Гоша!